Долгие годы детства, отрочества и юности Всеслава Тумакова - Даншох Алиса - Страница 8

Прошли годы. Из гадкого утенка-подростка бабуля перетекла в состояние молодой лебедки, очень даже симпатичной. В воскресный летний пригожий денек ей совсем не улыбалось лежать в шезлонге на террасе и делать вид, что она в восторге от сюсюканья бабушки с внучкой и детских писков годовалой племянницы Ля-Ля. Хотелось на пляж, позагорать, искупаться, вот и решили сестрички проехать остановку на электричке до станции Кратово, откуда до озера пять минут и где наверняка полно знакомых, приятно проводящих выходной денек. Ля-Ля поместили в коляску, а рядом пристроили детские игрушки, свои купальники, подстилку, питье для ребенка и одно полотенце на всех. Свободное местечко у воды нашли с трудом, расстелили старое одеяло, усадили на него девочку, всучили ей ведерко с лопаткой и стали оглядываться в поисках знакомых лиц. Лица отыскались, сестры вступили с ними в разговоры, которые прервал истошный ребенковский вопль. Оказалось, что Ля-Ля сползла с подстилки на траву, где ее ножка неожиданно встретилась с неопознанным острым предметом. Он не только пребольно уколол девочку, но и окрасил кровью ее правую ступню. Мама пострадавшей не растерялась, взяла ее на руки, стала успокаивать и скомандовала младшей сестре: «Быстро собери вещи в коляску и за мной!»

Недаром моя двоюродная бабушка окончила медицинский институт. Она вспомнила, что на улице, ведущей от станции к озеру, живет бывший муж ее сокурсницы. Наверняка, в его доме, где она раньше бывала, они найдут необходимое для оказания первой медицинской помощи. Через несколько минут бабуля с коляской и ее сестра с ревущим окровавленным ребенком решительно вошли в калитку и увидели роскошную трофейную немецкую машину и две торчащие из-под нее мужские ноги. Ноги немедленно откликнулись на встревоженные женские голоса, и перед дамами предстал высокий стройный интересный почти тридцатилетний мужчина. Уверен, вы уже догадались, что это был мой будущий дед. Конечно, дитятке была оказана необходимая помощь, а владелец «штейера» счел необходимым отвезти пострадавшую и ее родственниц с коляской в Отдых. Похоже, в этот воскресный летний день образовалось двое раненых – маленькая Ля-Ля и бравый молодой инженер из Летного института. Стрела неугомонного Купидона пронзила его навылет.

Пока не кончился дачный сезон, каждый вечер в час назначенный перед профессорской калиткой останавливалось авто с открытым верхом и увозило мою бабулю на прогулку. Долго ли, скоро ли, но однажды очередной автопробег закончился появлением в паспортах молодых людей штампов. И стали они мужем и женой. Нашлись недоброжелатели и завистники, пустившие слух, что новобрачная продалась за четыре колеса. Да за такие колеса, скажу я вам, любая бы не задумываясь выпрыгнула из крепдешинового платья, шляпки и чернобурой лисы через плечо. К сожалению, от трофейного лимузина остались рожки да ножки, а точнее – сиденья и руль. Произошло это следующим образом. Возвращаясь с работы в ЛИИ домой в Кратово, дед врезался в бетонное ограждение. Авто, несмотря на солидное немецкое качество, удара не выдержало и пришло от столкновения в полную негодность. Хорошо еще, что сам жив остался, а на память о возлюбленной машине он сохранил вышеупомянутые сиденья и руль. Именно их через много лет папуля извлек из гаража и обустроил с их помощью для меня и моих корешей Коли и Вени стационарный невсамделишный автомобиль под раскидистым деревом у колодца. Мы располагались на настоящих кожаных сиденьях, пролежавших в пыли и забвении почти сорок лет, но не потерявших ни формы, ни цвета, и по очереди самозабвенно рулили. Я на время превращался в пилота Формулы-1, Коля воображал себя водителем ЛиАЗа, а Веня работал таксистом.

Коля и Веня были двоюродными братьями. Их родители дружили с моей мамой, а их бабушка была первой возлюбленной и даже невестой моего деда по материнской линии. В нашей семье ее все звали тетей Асей. Так получилось, что Коля с Веней и их родственниками снимали у нас половину дома и летний павильончик. Кузены были неразлучны, и мальчиков называли ВениКами. Я с ними подружился, и втроем мы прекрасно проводили время. На троих у нас была одна подружка Ирочка с соседней дачи слева от нас. Веники были в нее влюблены, а она в меня. Мне она нравилась, и мы все прекрасно ладили. Как единственного маленького ребенка в семье Ирочку баловали, она капризничала, а меня призывали повлиять на ее привередливые «не хочу» и «не буду». Я на Ирусины «вычуры» действовал магически: они меня боялись, прятались, и девочка превращалась в ангелоподобное существо с золотистыми кудрями и голубыми глазками.

«Я на время превращался в пилота Формулы-1, Коля воображал себя водителем ЛиАЗа, а Веня работал таксистом…»

Самые большие трудности у нее возникали с потреблением козьего молока. Она не понимала, насколько продукт полезен и с каким трудом он достается ее родителям. Маленькая дурочка нос воротила от целебного напитка, тогда как другие дачники готовы были сражаться за это млеко до последней своей копейки. Странно, но мне оно нравилось, и меня ничуть не смущало, что мою персону используют в качестве наглядного примера: «Смотри, Всеслав пьет с удовольствием. Теперь твоя очередь». Ирочка с восторгом смотрела, как содержимое стакана исчезало у меня во рту, и тоже делала несколько глотков. Родители были счастливы.

Ирочка меня обожала, но я не злоупотреблял визитами на соседний участок, хотя там было чем поживиться. У них росла отличная малина, и заросли крапивы не мешали подобраться к кустам. Иришка сама приносила мне самые спелые ягоды, которыми я почти честно делился с Вениками. Мы садились на ступеньки нашего крыльца и в мгновение ока их уничтожали. На этих же ступеньках Ирочка проводила долгие часы, когда я болел ангиной, а ее ко мне не пускали. Я лежал на террасе с завязанным горлом и без голоса. Мне было больно глотать, я был так несчастен! А Ирусик пыталась меня развлечь, сидя под закрытой дверью. Она увлеченно пересказывала мне содержание индийского фильма про любовь, который посмотрела в местном клубе вместе с мамой. Она даже пела до ужаса писклявым голосом какие-то заунывные мелодии и, судя по одобрительным возгласам и хлопкам в ладоши Веников, свое занудное мяуканье сопровождала танцевальными па. От ее концерта у меня заболела голова, но я даже пожаловаться не мог. Спасибо Манечке, она увела меня в дом, потому что с ее точки зрения стало холодать, хотя на дворе хозяйничал месяц июль. Я подозреваю, что Маня меня приревновала к малолетней поклоннице или ее, как и меня, раздражало Ирочкино попискивание. Впрочем, от моей заботливой феи домашнего очага можно было ожидать чего угодно.

Однажды, еще в довениковую эпоху, летний флигель сдали одинокой вежливой образованной пожилой даме с престарелой одноглазой и мелкой собачонкой. Дама вела себя образцово, но Маня сумела вдребезги с ней разругаться и перестала даже здороваться. Мне неприятно, что невольно я стал поводом разрыва отношений между представительницами колхозного крестьянства и нашей советской интеллигенции. По малолетству я вел размеренный и здоровый образ жизни, регулярно освобождая животик от калообразующих масс в новенький эмалированный горшочек. Маня торжественно выносила его во двор и закапывала содержимое под яблоню, считая, что это лучшее в мире удобрение и плоды штрифеля станут вкуснее. В тот злосчастный день Маня заканчивала подкормку фруктового дерева, как вдруг двери флигеля распахнулись и с мерзким тявканьем во двор выскочил одноглазый песик, а следом за ним на крыльце жилища появилась его хозяйка. Глядя осуждающе на Манечку, она возмущенно сказала:

– Мария Федоровна! Прошу немедленно прекратить закапывать фекалии под яблоню. Моя собака их раскапывает и пачкается. Я вынуждена ее купать каждый день в теплой воде с шампунем.

Маня изумленно уставилась на дачницу, употребившую странное и незнакомое слово. И хотя Маня уже более тридцати лет жила в профессорской семье, все же иногда ее ставили в тупик загадочные словечки типа «фекалии». Общий смысл, однако, она уловила правильно, но незнание основ агротехники вызвало у нее негодование. «Выдает себя за интеллигентную, а не знает, что человеческое говно и птичье дерьмо – лучшие удобрения после навоза», – подумала Маня про себя и затряслась от возмущения. Упершись левой рукой в бок, правую она сжала в кулак и, помахивая им в сторону дачницы, грозно произнесла: