Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 7

— Слышишь? — Ярне стоял ко мне спиной, лицом к главному пульту, и оборачиваться не стал.

— Слышу. Перевалка одиночная, на семидесяти. По паспорту его сейчас положено на девяносто.

— Положено. — Ярне тронул вентиль подачи, на четверть оборота, на глаз, но я уже понимал, что глаз тут ни при чем, тут работало ухо. — А он не может на девяносто. Он может на семьдесят два. Разница между «положено» и «может», это и есть старость, стажер.

Сверху, из динамика внутренней связи, пришел голос Юссы:

— Машинное, мостик. Готовность.

— Машинное готово. — К динамику Ярне головы не поднял, глаза его так и остались на манометрах главного контура. — По ступеням, как договаривались.

— По ступеням, — согласился динамик. — И, Ярне, скажи новенькому, чтобы не свистел. Я все слышу.

Я не свистел. Я даже не собирался. Но следующие десять минут я думал только о том, чтобы случайно не засвистеть, и это, подозреваю, и была воспитательная цель.

Отошли мы в шесть ноль четыре. Разгон у груженого каботажника долгий, пологий, без академической лихости: тяга нарастала ступень за ступенью, борт гудел все плотнее, все ниже, где-то в трюме единожды звякнула и замолкла плохо уложенная мелочь, и по подошвам, по ладоням, по зубам пошла та рабочая вибрация, которую я не чувствовал с Целины и по которой, оказывается, скучал. Машина везла груз. Не имитировала, не тренировала, не сдавала норматив. Везла.

Вечером, когда я сменился и добрался до каюты, Мири дождалась, пока щелкнет замок люка.

— Докладываю. Я прожила свой первый разгон изнутри. Ощущения… — она помолчала, подбирая, — странные. Я чувствовала разгон животом. Уточнение: животом, которого у меня нет. Тяга росла, температуры ползли, корпус пел на четырех частотах одновременно, и все мои модели показывали «в пределах нормы», а мне все равно хотелось за что-нибудь держаться. Это иррационально. Мне нравится.

— Добро пожаловать в летный состав. — Я сел на койку и только тут почувствовал, что ноги у меня до сих пор гудят разгоном.

— Спасибо. Кстати, твой компрессор. На разгоне перевалка была одиночная, устойчивая, период стабильный. Я записала весь профиль. Буду думать.

— Думай. Только не по учебнику. Учебник про него уже все передумал тридцать лет назад.

На вторые сутки перехода меня впервые занесло на мостик, и занесло по делу: Ярне отправил отнести Юссе распечатку профиля тяги, потому что «у нее принтер сдох при прошлом капитане, а чинить она не дает, говорит, с принтером она начнет доверять бумаге, а доверять надо цифре и себе». Мостик в полете оказался еще меньше, чем на стоянке: Юсса занимала его весь, не размером, а присутствием. Она глянула распечатку по диагонали, кивнула и вдруг спросила, не поворачиваясь:

— В кости-то играешь, стажер?

— Играю. Плохо.

— Это ничего. Плохо, это честно. — Она сложила распечатку самолетиком и отправила в щель между пультами, где, судя по звуку, уже жила стая таких же. — Пруль небось наплел про меня страстей?

— Намекал.

— Все врет. Страсти были один раз, и тот человек сам виноват: сел играть со мной на интерес, не спросив, какой у меня интерес.

— А какой у вас интерес?

— Вот. Спросил. Уже умнее его. — Юсса взяла из держателя кружку, в которой чай, судя по запаху, остыл еще на отходе, и отхлебнула так, будто он был горячий. — Двадцать четыре года назад. «Полынь», перевалка на старой рудной ветке, теперь ее нет. Я второй пилот на буксире, армейскую форму только сдала, в кармане пусто. Диспетчер там сидел молодой, кудрявый и знал, что кудрявый. Играл со всеми проходящими на интерес.

— Это как?

— Денег на стол не кладут, за деньги станция из-за стола гонит. Проиграл, значит, должен, что победитель назовет, а назвать можно окно, услугу или слово. Окно и услугу за проигравшим станция помнит сама, их в сменный журнал пишут, и кто смену сдал, тот и долг сдал вместе с ключами. Слово в журнал не пишут. Его проигравший помнит, если совесть есть.

Она снова отхлебнула холодного чаю и поморщилась на кружку, как на пассажира, который сел не в свой ряд.

— Первую партию он проиграл окно. Не жалко, окна у него свои. Вторую проиграл услугу и всю ночь перебирал мне фильтры на буксире, в парадной рубашке, потому что переодеться гордость не пустила. А третью сам предложил. На слово. Глаза уже вот такие, — она показала пальцами, какие, и пальцы вышли круглые, — и вокруг стола вся ночная смена, как на пожар.

— И что вы взяли?

— Слово. Что попрошу, то и сделает, когда попрошу.

— И что попросили?

— Ничего пока. — Кружка встала обратно в держатель ровно, со щелчком. — Он теперь начальник смены на большом узле, седой, с внуками. Как занесет нас через его узел, он мой позывной в эфире слышит, и голос у него садится, как у мальчишки на экзамене. Двадцать четыре года садится.

Я засмеялся раньше, чем успел решить, прилично ли смеяться на чужом мостике. Юсса не засмеялась, но плечи у нее дрогнули, и она отвернулась к курсовому индикатору с таким вниманием, будто курс без нее мог уйти. Потом побарабанила пальцами по подлокотнику, и голос вернулся рабочий:

— Ладно, иди. После «Огорода» сядем, проверю, чему вас в Академии учили по теории вероятностей. Судя по тому, как Империя составляет расписания, ничему.

Уже у люка меня догнал в спину ее голос, тот же ровный, каким читают поправки к курсу:

— За цистерну на погрузке, хвалю. Ухо у тебя правильное. Не давай ему зарасти.

И я поймал себя на том, что иду по коридору с идиотской улыбкой. Четыре года меня хвалили ведомостями, рейтингами и строками в листе. Оказывается, я успел забыть, как это звучит голосом.

Была на переходе и первая полностью самостоятельная ночная вахта, с ноль-ноль до четырех, когда Ярне спал, а машинное было мое. Я сделал обход дважды, хотя положен один. Постоял у подшипникового узла, послушал одиночное подвывание, ровное, как метроном на ленивом темпе. Записал замеры. Потом просто сидел на перевернутом ящике, на том самом, на котором в первый день сидел Ярне, и слушал, как машина везет сквозь пустоту четыреста тонн чужого груза, шесть спящих человек и одного неспящего, и как ей, машине, в общем-то все равно, что из этого списка ценнее.

— Не идеализируй. — Это Мири, после вахты, когда я пересказал ей свои мысли с перевернутого ящика. — Ей не все равно. У нее просто нет твоих категорий. Зато есть свои: вот этот подшипник она бережет, я слышу, как вспомогательный контур сбрасывает обороты на микросекунды раньше пика нагрузки. Автоматика так не умеет. Это Ярне прошил вручную, лет десять назад, судя по стилю. Твой стармех, между прочим, там, где смета не видит, жалеет машину так, что у меня для этого пока нет термина.

— Есть термин. — Я вспомнил ящик Гейра у себя под койкой, задвинутый ручкой наружу. — Называется «по-людски».

— Внесла в словарь. Помечаю: применимо к машинам. Люди, это вообще единственный вид во Вселенной, который лучшие свои слова приберегает для железа.

Переход до рудной станции занимал двое суток, и за эти двое суток я узнал про вахтенную жизнь главное: она круглая. У нее нет начала и конца, есть только смена. Четыре часа вахты, восемь свои, и эти восемь на самом деле не твои, потому что в них надо уместить сон, еду, санитарию и все, что ты не доделал на вахте. Академия готовила меня к вахтам теоретически. Практически меня к ним готовила Целина, где смена была двенадцать через двенадцать, так что я вписался без скрипа и даже с запасом, и запас тратил на то, ради чего, собственно, и затевался весь этот каботаж: на машину.

Вахта в машинном у стажера состоит из обходов, замеров и журнала. Обход по шестой серии, это двадцать две точки: посмотреть, послушать, потрогать, записать. К третьей вахте я делал его за сорок минут. К пятой Ярне прошел со мной параллельно, послушал, как я слушаю, и сократил мне маршрут:

— Точки пять, восемь и четырнадцать можешь смотреть раз в сутки. Они молодые, им положено быть здоровыми. А вот сюда, — он постучал пальцем по кожуху подшипникового узла вспомогательного контура, туда, где подвывало, — сюда ходи каждый обход. И не смотреть. Слушать. Когда подвывание станет двойным, скажешь мне, и это будет важнее всего, что ты запишешь в журнал за месяц.