Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 49

— Инженером-стажером Форком. — Хеда поставила его вопросу метку времени.

— В судовой роли. — Он нашел строку. Нижнюю. Под ней пустую печатную графу «прочее». — Стажером.

Он произнес это слово без всякого выражения, как произносил все, и все-таки оно у него прозвучало. Не удивлением. Скорее так, как звучит у сметчика цифра, вылезшая за клетку: ее не осуждают, ее выравнивают.

Опросы начались после полудня, по одному, за закрытой дверью. Порядок он объявил сам, по судовой роли сверху вниз, и в этом тоже была его правда: сначала капитан, потом суперкарго, потом пилот, и дальше по строкам до нижней. До меня.

Что происходило за дверью, я узнавал так, как узнают все в кубрике: по выходящим. Тольд вышел через сорок минут с лицом человека, который заплатил по тарифу и не просит сдачи. Хеда вышла через час и десять и сразу села сверять что-то в своем планшете; на вопрос Пруля она ответила: «Торговались об определениях. Ничья». Юсса пробыла двадцать минут, и уже через пять из-за двери стало слышно. Не слова. Тон.

Потом она пересказала сама, в кают-компании, дословно и без гнева, потому что гнев она истратила на месте.

— Он спросил, сколько лет я управляю судами этого класса. — Голос у Юссы шел без рывков, как борт на четверти тяги. — Я ответила: дольше, чем действует его форма опросника, у нее в углу год утверждения, пусть посмотрит. Он посмотрел. И поставил отметку. Тогда я спросила, есть ли у него в форме графа про то, что борт довели до стенки на четверти тяги без единого касания, с мертвой шиной левого борта. Он сказал: такой графы нет. И знаете, что я вам скажу. Он не издевался. Он просто ответил на вопрос. По-моему, это самый честный человек из всех, кого я хотела выкинуть за борт.

— Сколько торможений вы выполнили за карьеру, он спросил. — Юсса помолчала. — Я сказала: все. Он записал: «количественная оценка не получена». Первый раз в жизни жалею, что не считала.

С Ботвой вышло длиннее, чем со всеми, кроме Хеды, и об этом к вечеру уже ходил эпос, потому что свидетелем оказался Пруль, ждавший своей очереди у двери. Аудитор задавал Ботве вопросы по форме: стандартный язык, потом торговый, потом имперский канцелярит, у него в чемоданчике были заготовлены все три, и переключал он их, как переключают диапазоны на неисправном датчике. На всех трех языках Ботва отвечал одинаково. Где вы находились в момент события? В камбузе. Что вы предприняли? Выключил плиту. Почему вы выключили плиту? Пожар в одном месте не повод устраивать второй. Какие у вас были основания покидать пост? Суп сварен. Пруль клялся, что на третьем круге аудитор отложил чек-лист и тридцать секунд молчал, и это была единственная за день пауза, не предусмотренная формой. Потом внес: «Языковой барьер отсутствует. Барьер установлен, характер барьера не определен». Ботва вышел спокойный и сразу пошел ставить тесто, потому что по его науке после разговоров с непонятными агрегатами люди хотят есть.

Пруль готовился к опросу, как готовятся к экзамену, который важнее диплома: с утра он дважды пересказал мне свою версию событий, и обе версии были честные, что не мешало им расходиться. В одной он во время пожара стоял в трюме и держал крепеж, в другой полз рядом со мной по лазу с двумя огнетушителями. Беда была в том, что вторую версию он уже трижды рассказывал докерам, и она успела дать метастазы по всей стенке.

— Я разграничу, — пообещал он мне перед дверью, бледный и решительный. — По документам я стоял в трюме. По совести я полз рядом. Совесть к делу не подшивается, я узнавал.

Вышел он через полчаса, мокрый, как после вахты в скафандре, и гордый.

— Я ему все разграничил, — доложил он кубрику. — Где был по судовой роли, где по факту, а где по рассказам, которые прошу считать фольклором. Он спросил, что такое фольклор в значении, употребленном опрашиваемым. Я объяснил. Он записал: «Показания противоречивы». Я потребовал дописать: «в пользу экипажа». Он сказал, что такой графы нет. Тогда я расписался под противоречивыми. Пусть противоречивые, зато мои.

К вечеру Пруль открыл тотализатор: сколько страниц будет в итоговом заключении и найдется ли в нем хоть одно слово, выражающее чувство. Ставки принимались охотно, и я отметил про себя, что доска ставок ожила впервые с той ночи, когда он их вернул. По шкале Пруля, открытой Мири и калиброванной по Прулю же, это означало, что уровень страха на борту упал до рабочего. Зря, подумал я. И тут же подумал: а может, и не зря. Люди выдержали пожар. Имеют право не бояться бумаги. Бумаги буду бояться я, у меня к ним профессиональное.

Пока очередь ползла по судовой роли вниз, ко мне, я успел сходить на стенку по поручению Хеды, сдать под роспись трюмную ведомость крановому учетчику и увидеть вблизи вербовщика со стендом. Стенд был развернут напротив нашего борта, и я бы поставил жестянку против гайки, что место выбрано не случайно. Вербовщик посмотрел на меня так, как смотрел утром на нашивку «Пеликана»: чуть дольше, чем смотрят просто так. Ничего не сказал. Только поправил на стенде лист, на котором крупно, для дальнозорких, было написано про дорогу за счет нанимателя. Я прошел мимо шагом человека, который несет ведомость, и Мири в ухе отметила, что на узле, где стоит борт с аудитом, вербовщики разворачиваются к трапу, как подсолнухи: свежая авария для их урожая лучше любого объявления, потому что после аудита людям свойственно пересматривать контракты.

Ярне я носил сводки трижды за день, и лазарет за эти визиты выучил меня пускать без вопросов. На второй раз он спросил не про температуру бандажа, а про аудитора: как считает. Я сказал: страница в сорок секунд, любая. Ярне усмехнулся тем звуком, который у него теперь заменял усмешку.

— Знаю породу. — Больничного в голосе не осталось ни на грамм. — Смету хоть уговаривать можно. Этого нельзя. Зато он и врать не станет. Что запишет, то и было, по его форме. Наше дело, чтобы в его форму попало наше «было», а не чужое. Понял, зачем ты полгода бумагу писал?

Я понял. Я понял это еще ночью, над описью, но одно дело понять самому, а другое услышать от человека, который двадцать лет бумаги презирал и один раз в жизни был прав по всей форме. Из его уст это звучало как приемка: узел осмотрен, к эксплуатации годен.

Моя очередь пришла в шестнадцать десять.

Кают-компания, занятая под кабинет, выглядела непривычно: со стола исчезло все живое, от солонки до следов Ботвиной приборки, остался чемоданчик, развернутый в терминал, стопка наших документов и чек-лист. Аудитор указал мне на стул и одну секунду смотрел не на меня, а на мой пояс.

— Персональное устройство. — Взгляд так и остался на поясе. — Предъявите.

Я снял питбой и положил на стол. Спокойно. Спокойствие было честно заработано: сорок девять секунд, ночь, каюта. Внутри этого корпуса сейчас не было ничего, кроме терминала, и терминал знал свою роль.

— Терминал персональный, армейского образца, утиль, восстановлен владельцем, — продиктовал я формулу раньше, чем он спросил. — В судовой описи с первого дня. Пятый год в этой формулировке.

Он повернул питбой, сверил маркировку с описью Хеды, подключил к чемоданчику тестовый шнур. Я почувствовал, как у меня между лопатками проходит холод, знакомый по проверке на «Огороде». Девять секунд, вспомнил я. Тогда ей понадобилось девять секунд, из них восемь, чтобы выглядеть медленной. Сейчас она выглядела медленной двадцать минут, ровно столько, сколько его тест гонял по терминалу стандартный пакет. Терминал отвечал с задержками утиля, путался в старших регистрах, дважды запросил повтор и один раз выдал ошибку контрольной суммы, старую, добрую, армейскую, из тех, что живут в восстановленном железе, как скрип в восстановленной мебели. Аудитор отключил шнур и внес строку. Я не видел, какую, но темп не изменился, а по его темпу уже можно было сверять часы.

Опрос по форме занял пятьдесят минут. Он шел по чек-листу, и я отвечал в жанре, который выучил на этом борту: коротко, числами, без прилагательных. Где находились в момент разрыва. У семнадцатого шпангоута, вел акустическое наблюдение по распоряжению капитана. Основание распоряжения. Рапорт от такого-то числа, пункт три, приобщен. Кто вскрыл опломбированные контуры на постах девять, десять, одиннадцать. Я. Основание. Аварийные работы, угроза жизни экипажа, опись приобщена. Кто санкционировал проникновение в изолированную секцию. Никто. Действовал самостоятельно. Осознавали ли вы, что нарушаете регламент изоляции. Осознавал.