Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 32

Семнадцатый ответил еще дважды. На приливной разнице, той же нотой, длинной, низкой, на самом дне диапазона. И на развороте, короче и глуше, но с добавкой, от которой Мири замолчала на четыре минуты, а потом заговорила голосом, который я предпочел бы не слышать никогда.

— Вторая гармоника. — Слова эти легли, как ложатся на стол плохие анализы. — Роджер, я прогнала запись через все, что у меня есть, включая методики, которые я не имею права иметь. Одиночная нота, это могла быть старая трещина, стабильная, сорокалетняя, страшная только на бумаге. Вторая гармоника, это ветвление. Трещина, которая молчала сорок лет, за последние месяцы дала ветку. Срочный контракт, Роджер. Полтора месяца двойных партий и жестких торможений. Мы ее разбудили. Не мы одни, она копилась всю жизнь борта, но подпись под последней строкой наша.

— Насколько уверена?

— В существовании дефекта, восемьдесят девять. В ветвлении, шестьдесят четыре. В сроках, никак. Ветвящаяся трещина в силовом наборе, это не уплотнитель, у нее нет темпа деградации, у нее есть режимы: спит, ползет, рвет. Она может спать еще десять лет. Может дорасти до критической длины за полгода штатной эксплуатации. А может дорваться за один жесткий маневр с полным трюмом, и тогда шпангоут складывается, ложе магистрали ведет, трюм получает деформацию, а дальше я останавливаю расчет, потому что дальше он перестает быть техническим.

Я лежал и смотрел в потолок ниши. Четырьмя метрами ниже и двадцатью метрами ближе к корме жил в темноте трюма семнадцатый шпангоут, молчаливый сосед, который, как выяснилось, все эти месяцы не гордый был, а смертельно болен и знал об этом лучше всех.

— И теперь главное. — Голос в ухе стал суше. — Докладывать. Я построила все ветки, Роджер, все до единой, и докладываю тебе результат: у нас нет хода. Мое существование не раскрываем, это константа. Значит, доказательство должно быть человеческим: увидеть, потрогать, замерить. Трещина внутри силового элемента, под старой ремонтной накладкой, снаружи шпангоут семнадцать выглядит на свои сорок, не хуже соседей. Человеческим глазом там смотреть не на что. Такие вещи находит дефектоскопия. Оборудование есть в доке «Крестовины», у страховых сюрвейеров и на военных базах. На борту его нет и быть не может, оно стоит больше нашего годового лизинга.

— А основание для внеплановой? — Я так и не отвел глаз от потолка.

— Либо видимый дефект, либо инцидент, либо предписание сюрвейера. Видимого дефекта нет. Инцидента нет. Сюрвейер приходит по событию, а событие, это то, чего мы пытаемся не допустить.

Договорил за нее я сам:

— Круг замкнулся.

— Замкнулся. Я знаю, что у него внутри, я не могу показать, откуда я это знаю, а без «откуда», знание не существует. Это как твоя графа поручителей, Роджер, только наоборот: там у тебя не было подписи, чтобы открыть дверь. Здесь у меня нет подписи, чтобы забить тревогу.

— Плановое докование. Оно же будет в следующем квартале. Дефектоскопия входит?

— Проверила первым делом. В плановый объем входит визуальный осмотр и толщинометрия обшивки. Дефектоскопия силового набора, отдельная позиция, по заявке судовладельца, за отдельные деньги. Сорок кредитов за сектор. Угадай, сколько раз за восемнадцать лет линия ее заказывала. Подсказка: число круглое.

— И до планового дока, сколько?

— Девять недель. — Этот ответ у нее лежал наготове. — Твоя стажировка кончается через семь. Я умею вычитать, Роджер. Я просто очень не люблю эту разность.

За эти трое суток я дважды подходил к разговору с Ярне и дважды сворачивал, и оба раза честно: не с чем было подходить. «Мне не нравится семнадцатый», это у нас с ним уже было, позиция тридцать три, наблюдать. Сказать больше значило отвечать на вопрос «откуда», а на «откуда» у меня был только питбой на ремне, и цена этого ответа не обсуждалась.

Но одно я сделать мог, и сделал, и делал теперь каждую вахту: писал.

Журнал ТО, я хорошо запомнил урок первого вечера, читает смета, и потому пишется он взвешенными словами. Но у взвешенных слов есть своя силовая схема, ей меня тоже научил этот борт: слово, поставленное в журнал, существует. Его можно не принять к исполнению, можно перенести на квартал, можно проигнорировать, но его нельзя сделать не бывшим. И я начал строить в журнале конструкцию, медленно, по записи за вахту, как кладут стапель: «При прохождении зоны гравитационных возмущений зафиксирован нехарактерный отклик корпусных конструкций в районе шпангоутов 16–18, предположительно акустической природы. Рекомендовано наблюдение». Следующая вахта: «Отклик повторился при маневре разворота. Характер отклика уточняется. Предложено ограничить резкие эволюции с полным трюмом до выяснения». Без паники, без «трещины», без цифр, которых я не мог предъявить. Только то, что теоретически мог услышать человек с очень хорошим ухом, стоящий в трюме в правильный момент. Я строил бумажный след, по которому, если до этого дойдет, любая комиссия прочтет: экипаж видел, экипаж наблюдал, экипаж ограничивал режимы. И по которому Ярне, читавший журнал каждое утро, мог понять ровно столько, сколько захочет понять.

Он понял. На третьей записи, против моего «предложено ограничить резкие эволюции», появилась его резолюция, одно слово: «Согласовано». А ниже, его же почерком, приписка в графе примечаний: «Осмотр шпангоутов 16–18 произведен, видимых дефектов нет. Наблюдение продолжать. Ст. мех.»

Он сходил и посмотрел. Ничего не увидел, там нечего было видеть глазом, и честно записал, что не увидел, и не закрыл тему, а оставил ее открытой своей подписью. Мы теперь вели эту линию вдвоем, каждый со своей стороны бумаги, и ни один не спрашивал другого, что тот знает на самом деле.

У Мири для этого сразу нашелся термин:

— Красивая конструкция. Двое людей строят документальную правду о том, о чем не могут поговорить вслух. Назову это параллельной честностью. Работает медленнее прямой, зато не требует жертв. Пока. Приписку «пока» прошу считать частью термина.

На третий вечер, в «Тупике», я сделал то единственное, что придумалось: пошел к Мастеру. Купил два чая, сел напротив и спросил старика, который чинил «шестерки» дольше, чем я живу, как в его практике находили усталостные трещины силового набора до того, как они себя показали.

Мастер посмотрел на меня поверх стакана внимательно и долго, и я выдержал этот взгляд, потому что прятать в нем было уже нечего: вопрос сказал ему все сам.

— А никак, парень. — Медленно, как говорят про погоду. — Вот тебе вся моя практика: никак. Пока она под накладкой спит, ее не видит никто, кроме Бога и дефектоскопа, а дефектоскоп по каботажам не ездит. Находили всегда одинаково: или в доке, случайно, когда борт на плановой, и это называлось «повезло». Или по звуку, за час, когда она уже пошла, и это называлось «успели». Или комиссия находила, потом. По обломкам. — Он отхлебнул. — А что это ты спрашиваешь?

— Читаю много. — Я взялся за свой стакан.

— Читай. — Он отставил чай. — Только я тебе скажу, что в книжках не пишут. Борт, который дожил до сорока, он весь из таких трещин, спящих. Целиком. Дожил до сорока, значит, держали. Руками, режимами, глазом, ухом. Отпустил, посыпалась. Вот и вся дефектоскопия, какая на окраине есть: не отпускать.

Не отпускать. Мы и не отпускали: Мири перевела семнадцатый в режим главного пациента, с непрерывной записью и порогом тревоги, от которого она поднимет меня среди любой ночи; я перечертил у себя в голове все маневры петли, разметив, где корпус получает натяжение, и начал, где мог, подкладывать соломку.

Первой соломкой стал Пруль. На погрузке в «Тупике», пока грундская артель выкатывала лом на причал, я подошел к нему и попросил класть тяжелые пакеты на полшага иначе, «для центровки».

Пруль поставил пакет и посмотрел на меня так, как смотрит повар, которому посоветовали посолить.

— Форк. — Он вытер ладони о штаны. — Центровку мне считает Хеда. Хеда считает до килограмма, ты видел, как она считает? Другие так молятся. А ты приходишь и говоришь «полшага», как будто это ничего не стоит. Ты меня разыгрываешь? Это Ботва проиграл тебе ставку? Был у меня знакомый, тоже укладывал по чувству, так его чувство потом три года выплачивало грузополучателю. Ты этого хочешь? Чтобы я три года выплачивал? Я даже не знаю, кому.