Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 29

— Заявку четыре раза мурыжили. — Ярне задвинул ячейку до щелчка. — А привезли ровно тогда, когда стоять некогда. Знаешь, как это называется?

— Как?

— Снабжение. — Ответ ушел в ячейку ЗИПа, мне досталась спина. — Во всех словарях так и пишут. Отдельная наука. В Академии небось преподавали?

— Логистику преподавали.

— Во-о. Логистика, это когда груз идет туда, где нужен. А снабжение, это когда он приходит туда, где был нужен. Разница во времени глагола.

Жестянка тем временем жила своей лучшей жизнью: полтора тарифа обещали отразиться и на стажерской ведомости, плюс от конторы шла «ускоренная» надбавка, но все это одной строкой по закрытию контракта, а пока после первого круга баланс показал сорок четыре. Билет до Целины стоил пятьдесят пять. Круг с хвостом, и я дотягивался до него рукой, впервые за все эти годы дотягивался до дома рукой, и по вечерам, засыпая под загнанный гул, я ловил себя на мысли, которой боялся: может, все и сойдется. Может, в этот единственный раз все действительно сойдется: контракт, билет, форма, мать у трапа, жестянка, звенящая правильным звуком.

И предложение Тольда в этой мысли тоже как-то помещалось, хитрым образом, о котором я старался не думать при свете: если подписать контракт второго механика с отсрочкой явки на месяц, то влезало все, и Целина, и форма, и штат. Я даже почти собрался спросить у Хеды, бывают ли отсрочки явки, и все откладывал, потому что спросить, это уже наполовину решить, а решать я был не готов. На другой чаше, как выразился Тольд, лежала мечта с отнятым адресом, и она, даже отнятая, весила.

Один раз я проговорил это вслух, и Мири тут же меня остановила:

— Не считай до посадки. Юсса говорит, плохая примета. А я приметы не верю, я их соблюдаю. У нее научилась. Кстати, доклад: до конца второго круга осталось шесть суток, седьмой стык плюс ноль-ноль-восемь за неделю, это вдвое быстрее прежнего, и мне это не нравится. Спи, Роджер. Завтра качели.

Второй круг с первого дня пошел тяжелее первого. Борт входил в спринт уже потраченным. Первый круг он встречал отдохнувшим после дока, а второй начинал с накопленной усталостью, и я теперь знал, где эта усталость записывается: не в журнале и не в смете, а в нотах. Мири докладывала сдвиги ежесуточно, сухо, по своей новой форме: магистраль столько-то, компрессор столько-то, подшипник отдает в шпангоут все слышнее. Числа были маленькие. Направление у них было одно.

Качели пришли на середине круга, как и было обещано, только не тепловые.

Разгон с «Сухого», это самый тяжелый разгон круга: полный трюм, поздняя расчетная точка, компрессор на верхах дольше, чем где-либо на маршруте. Моя вахта. В машинном коротко и зло пискнул датчик давления второго контура наддува, пискнул и замолчал, и через четыре секунды пискнул снова. Компрессор шел на верхах шестую минуту из положенных девяти. Перевалка стояла двойная, уже не короткая, а полновесная, вдох-спотыкание-спотыкание-выдох, и между вторым и третьим писком я услышал ухом, без всякой Мири, без обработки, без замедления в восемь раз, как изменился звук закрытия третьего клапана.

«Тук-т».

Живым ухом. На рабочем такте. То, что в первую петлю не бралось никаким слухом, теперь звучало на все машинное, а значит, двадцать миллисекунд стали сорока, а то и шестьюдесятью, и это была уже не деградация, это был счет на минуты.

Руки пошли раньше головы: правая уже лежала на вентиле байпаса, у которого я отстоял два отхода, левая жала клавишу связи с мостиком. Голова догнала на втором ударе сердца и подтвердила: все правильно, так и стой.

— Роджер. — Голос у Мири был аварийный, тот, которого я не слышал с «Наковальни». — Седло. Трещина пошла за валик. Три минуты верхов еще держит. Девять не держит никак.

А до расчетной точки разгона оставалось три минуты сорок.

Три минуты сорок верхов при трех возможных, это уравнение, которое не решается. Его можно только переписать, и на переписывание у меня было секунд десять.

В Академии, на тактике, это называли «сменой рамки»: если задача не имеет решения, значит, ты решаешь не ту задачу. Задача «дотянуть разгон на верхах» решения не имела. Задача «дотянуть разгон» имела: убрать верха.

— Мостик, машинное. — Голос у меня в связь пошел ровнее, чем я имел право. — Компрессор наддува, деградация клапанной группы, на верхах держит три минуты, дальше отказ. Прошу сменить профиль разгона: полка минус двадцать, добор времени пологим участком.

Полсекунды тишины. Потом голос Юссы, спокойный, как чужая стыковка:

— Приняла. Полка минус двадцать, разгон удлиняю. Диспетчеру «Сухого» скажу, что у него красивый выброс вентиляции, пусть гордится. — И через паузу: — Машинное. Уверен?

— Ухо. — Ладонь у меня так и лежала на байпасе.

— Понял тебя. — Голос Юссы ушел из связи, и тяга просела на пятую часть так плавно, будто это было задумано конструктором. Тридцать один год выглаженной руки: даже аварийное снижение полки у нее выходило похожим на вежливость.

Ярне возник в машинном на четвертой минуте, к переходу на пологий участок, молча встал ко второму пульту, послушал перевалку, теперь снова одиночную, компрессор на семидесяти двух дышал тяжело, но без «тук-т», и кивнул:

— Дотянем. На «Пыльной» вскрываем. — И уже спокойнее, не оборачиваясь: — Полку сам предложил или мостик?

— Сам.

— Правильно предложил. Учебник бы велел аварийную остановку разгона. Знаешь, чем она кончается с полным трюмом на этой траектории?

— Расхождением с расчетной точкой и коррекцией через весь резерв топлива.

— И это в лучшем случае. — Ярне так и не обернулся от пульта. — В худшем, топлива на коррекцию не хватает, и ты зовешь буксир, а буксир на этом плече стоит как половина груза. Запомни, стажер: из всех решений сначала вычеркивай не самые опасные, а самые дорогие. Опасные хоть иногда бывают бесплатными.

Мы дотянули. Разгон вышел на двадцать три минуты дольше расчетного, диспетчер «Сухого» получил свой комплимент про вентиляцию, график круга просел на полчаса, и вечером на «Пыльной», в стояночное окно, растянутое Хедой у конторы под предлогом «регламентных работ по обеспечению вашего же контракта», мы вскрыли клапанную группу.

Пока тянулись эти сутки до вскрытия, я жил на два уха. Одним стоял вахту, другим слушал компрессор, и Мири вела счет вслух, каждые полчаса, как ведут счет у постели: перевалка одиночная, семьдесят два процента, седло стабильно; перевалка одиночная, стабильно; стабильно. Компрессор, отставленный от верхов, дышал ровнее, чем неделю назад, и в этом было что-то от лежачего больного, которому запретили лестницы: жить стало легче, жить стало незачем. Машина, рассчитанная на девяносто, доживающая на семидесяти двух, это отдельный жанр существования, и я смотрел на него в упор и понимал, что вижу будущее всего этого борта, просто у компрессора оно наступило первым.

Трещина вышла за валик на полтора миллиметра. Она больше не спала у забора, она перелезла через него и шла по родному металлу седла, тонкая, злая, и Ярне смотрел на нее долго, с фонарем, с зеркальцем, со всех сторон, как смотрят на приговор, надеясь найти в нем орфографическую ошибку.

— Все. — Наконец он опустил зеркальце. — Отъездился на верхах. Наплавлять второй раз некуда, металл вокруг устал. Новое седло, только новое, а новых, сам знаешь. Шестую серию сняли со снабжения.

— Доноры? — Я не отводил глаз от седла. — На разборках узла ходят «шестерки», я видел объявления. Клапанная группа целиком, со снятого борта.

— Смотрел уже. — Ярне выпрямился, вытер руки. — Три борта на разборке у грундской артели, у всех трех группа либо ушла, либо в таком виде, что наша рядом с ними невеста. Знаешь, почему? Потому что все, кто еще летает на «шестерках», думают одинаково, а разборка одна. Седла шестой серии на этом узле ни у кого. Есть вариант с центральных складов, под заказ, восемь недель и цена, за которую Хеда меня спишет вместе с компрессором.