Выпьем конструктивно! Алкоголь и другие напитки с точки зрения антропологии - Сборник статей - Страница 4

Израильский учёный Хаим Хазан, автор ещё одной статьи сборника, не связанной с алкоголем (глава 11), известен как авторитетный специалист по антропологии старости, и героями его работы являются пожилые лондонские евреи, получающие социальную помощь в благотворительном центре. В фокусе их социального мира находится ритуал чаепития, который вновь анализируется в феноменологической перспективе – как событие, организующее темпоральный опыт посетителей центра. Их жизнь за пределами этого учреждения настолько тяжела и непредсказуема, что регулярные чаепития выступают событием, вносящим в их мир хоть какую‐то упорядоченность и структуру. Вот как описывает это ощущение один из посетителей центра: «Когда я был моложе, люди знали, как надо подавать чай, а потом забыли даже это, но когда я попал в центр, оказалось, что тут об этом помнят». Однако у этого рационализирующего процесса незамедлительно обнаруживается обратная сторона: даже в таком круге людей, равных в своей обездоленности, находятся возможности для выстраивания неформальной иерархии, на нижних уровнях которой в восприятии завсегдатаев центра оказываются не только его нежелательные посетители, но и персонал. То обстоятельство, что расстановку ролей в этом социальном микромире определяет чаепитие, вновь напоминает об особой роли напитков в конструировании реальности.

Лайза Энн Гурр, выпускница факультета антропологии чикагского Северо‐Западного Университета, в статье о роли напитков в произведениях Жоржа Сименона о комиссаре Мегрэ (глава 12) остроумно демонстрирует потенциал антропологического подхода к анализу художественной литературы. Париж Мегрэ, безусловно, мир вымышленный, а в случае напитков даже гротескный, поскольку такое количество алкоголя, которое поглощает герой Сименона, начинающий выпивать сразу по приходу на работу, по определению несовместимо с профессиональной деятельностью детектива (таблица с указанием того, что именно и сколько пьёт Мегрэ, чем‐то напоминает графики употребления алкоголя советскими гражданами из «Москвы – Петушков»). Но в художественном мире Сименона, как убедительно демонстрирует Гурр, за каждым напитком закреплено отчётливое место: «Напитки употребляются в рамках определённой социальной системы и выступают означающим этой системы, указывая на определённые группы – социальные классы, мужчины и женщины, иностранцы и отщепенцы». Преступление в Париже Сименона – это не просто нарушение закона, а нарушение социального порядка, на страже которого стоит Мегрэ. Такой же аномалией оказывается несоблюдение норм, связанных с напитками – например, пьющая женщина или, наоборот, непьющий мужчина, – намекающее Мегрэ на то, где искать преступника [8].

В третьей части книги читателя, настроенного на антропологический лад, ждёт неожиданная встреча с политической экономией и исторической социологией. Например, статья американского социолога и религиоведа Гиллеля Левина (глава 14) посвящена такому печально известному институту экономической истории Польши, как пропинация – нечто вроде алкогольной повинности крестьян, которые были фактически обязаны покупать определённое количество спиртного у своих помещиков, причём производство и сбыт пива и водки обычно передавалось в «аренду» (т. е. на откуп) евреям. База статьи Левина отчётливо макроисторическая – автор опирается на работы таких крупных специалистов по раннему Новому времени, как Иммануил Валлерстайн, Перри Андерсон и один из лучших польских специалистов по истории раннего Нового времени Витольд Куля. Однако Левин не только показывает, как пропинация подрывала экономику Польши, в особенности в преддверии её разделов в конце XVIII века, но и объясняет истоки польского антисемитизма – сюжет, скорее, антропологический, чем политэкономический.

В статье Томаса Крампа (глава 13) приводится анализ развития рынка алкоголя в горной части мексиканского Чьяпаса с начала ХХ века, когда местных индейцев стали вербовать на кофейные плантации при помощи типичной для периферийного капитализма схемы – долговой зависимости. В качестве основного товара, при помощи которого создавался долг, выступал ром, производившийся из местного сахара. За непродолжительное время индейцы были доведены до почти полной нищеты, но во второй половине 1930‐х годов, при президентереформаторе Лазаро Карденасе, ситуацию удалось переломить: в индейских районах Мексики был введён почти тотальный «сухой закон», а индейцев стали активно привлекать к управлению территориями. Однако полноценно включить коренное население в свои программы экономического развития государству так и не удалось, поэтому в Чьяпасе стала разрастаться неформальная экономика с таким заметным сегментом, как производство нелегального рома. Её операторы быстро поняли: «при любых превратностях с предложением спрос никуда не исчезает – проблема заключается лишь в том, как его насытить». Здесь перед нами ещё один сюжет о «благих намерениях государства»: после того, как были построены дороги в горные районы, власти рассчитывали, что смогут собирать там алкогольные акцизы, но цена легального алкоголя оказалась для населения запретительной, поэтому теневые производители просто установили новый баланс рынка.

Неформальной экономике посвящена и заключительная статья сборника (глава 15), где анализируется культура грузинского застолья. Её авторы, уже упоминавшийся Джеральд Марс и его коллега Йоханан Альтман, проделали невероятную полевую работу, посетив четыре десятка (!) подобных мероприятий, причём не только в самой Грузии (и это, напомним, ещё в советские времена), но и в Израиле, где сложилась большая община грузинских евреев. Выбрав такую тему, исследователи, несомненно, шли на серьёзный риск – чем оборачиваются попытки изучать кавказское застолье в поле, мы все прекрасно знаем из фильма «Кавказская пленница». Однако даже небольшая статья позволяет судить, что с этой непростой задачей авторы справились достойно: всякий, кто участвовал в грузинских пиршествах, сможет убедиться, что британские профессора предельно точно описали их структуру и функции – и наверняка заслужили от грузин достойное правильного участника застолья определение кацо, мужчина.

Николай Проценко, июнь 2026 года

Цель этой книги – подкрепить притязания антропологов на особые представления об употреблении различных напитков, прежде всего алкогольных. Как отмечает коллега Дуайт Хит (см. [Heath 1975]), до 1970‐х годов паттерны мышления и действия, связанные с напитками, целенаправленно изучали лишь немногие представители нашей дисциплины. Тем не менее антропологи много писали об алкоголе и без специальной концентрации на данном вопросе. Объясняется это следующим обстоятельством: какие бы иные темы ни лежали в основе их этнографических исследований, антропологи не могли не учитывать важность употребления алкоголя в жизни тех людей, среди которых они находились. Собранные подобные способом данные представляли собой, так сказать, удачные побочные продукты полевой работы.

В результате у антропологов сложился совершенно особый подход к алкоголю: в нашей дисциплине он не обязательно рассматривается как некая проблема. Тот же Дуайт Хит в своём обзоре опубликованных до 1970 года антропологических исследований, посвящённых алкоголю, демонстрирует, что антропологи дают любопытное переосмысление тех же самых материалов, которые изучают специалисты по злоупотреблению спиртным, неизбежно ставящие во главу угла патологические аспекты. Исследования, посвящённые злоупотреблению алкоголем, оформились как отдельное направление именно в силу серьёзных проблем, на решение которых ориентированы предлагаемые в них гипотезы и методы. Между тем, отмечает Хит, данные антропологов свидетельствуют о том, что масштаб этих проблем в медицинских и социологических работах преувеличивается. Концентрируясь на эксцессах и злоупотреблении алкоголем, их авторы, как правило, демонстрируют стойкие предубеждения западной культуры в отношении спиртного, в особенности, как показывает Джозеф Гасфилд (см. [Gusfield 1963], [Gusfield 1981]), характерные для США. В более масштабной сравнительной антропологической перспективе «алкогольная зависимость» (problem drinking) оказывается очень редким явлением, а алкоголизм, похоже, «практически отсутствует даже во многих из тех обществ, где люди выпивают часто, а состояние опьянения пользуется большим почётом и к нему активно стремятся» [Heath 1975: 57]. Даже в случае США, где злоупотребление алкоголем вызывает огромное беспокойство, наиболее пессимистичная оценка выглядит так: проблемы, связанные со спиртным, затрагивают менее 10 % выпивающих.