* * *
Никто не знает почему, вдруг наше сердце
Оборвется,
И обомрет, и распахнется
Навстречу новому,
Тому, чего не знало прежде,
А лишь ждало,
В глухой надежде
Стремясь его не упустить.
Чтоб вместе быть,
И неразрывно, близко, страстно,
Дышать совместно и согласно,
И знать,
Что это навсегда.
Не захотеть поврозь спасаться,
Когда разделит вдруг беда,
А если уж чего бояться,
То лишь сердечной пустоты,
Когда растратишь все мечты.
А не того, что в жизни было.
Что счастьем сладким одарило,
Что рядом и теперь парит,
Души твоей не забывая,
И никуда не исчезая…
* * *
Животное рядом,
Животное близко,
В бровях затаилось,
В крови, словно искра
Оно пробегает,
Когда чует запах,
Оно застывает,
Как сталь,
На мгновенье,
А дальше, а дальше,
Вперед, без сомнений,
Проникнуть, сломать, получить без остатка,
Лишь кости белеют
Там, где была схватка,
Лишь кровью земля
Вся обильно полита,
Что было живое, навечно убито.
Когда я бываю так близко от страсти,
В которой так много смертельного счастья,
Всегда ощущаю себя только жертвой,
Животным для пищи,
Животным для смерти.
Которое в жизни случайно случилось,
Которому страсть достается, как милость.
* * *
Главное — это не первое,
Странное или несмелое,
Сложное или чудное,
Главное — очень простое,
Слова его только скрывают,
Чужое к нему прививая.
Застынешь средь к счастью бегущих,
Расслышав своим самым сущим —
Что мысль — это все,
над чем можешь быть властен,
Что смерть — это жизнь,
И лик ее тоже прекрасен,
Что память — как храм,
Для ушедших навечно,
Где песня о каждом звучит бесконечно.
И что для любви нет поры сожаления,
Прозренья поры
И поры запустения.
Ведь если есть рядом души чей-то отзвук,
Другого не жди,
А вдохни этот воздух.
* * *
Воздушный змей, посланник смерти,
Кроваво-красный, в тишине,
Круги свои беззвучно чертит
В бездонной синей вышине.
В потоках воздуха прозрачных,
Раскинув длинные крыла,
Скользит по небу ангел мрачный,
Слегка похожий на орла.
Китая выдумка, игрушка,
Хотя летит, но неживой,
Веревки раб, ей быть послушным
Ему назначено судьбой.
Не змей, другая я игрушка,
И поводок мой подлинней,
Страстям покорен и послушен,
Любовь из них всего смирней,
Никто не слышит оправданий,
Никто не видит мук чужих,
Летишь один сквозь ожиданье,
В котором часто лишь отчаянье
И редко счастье для двоих.
Никто не знает окончанья,
Знать про потом не суждено,
Всего одна у жизни тайна —
Зачем ты здесь и так давно?
Горбатый и хромой китаец
Игрушку выгодно продал,
Его корявый грязный палец
На небе змея страстный танец
Одним движеньем оборвал.
Cорвался змей в пике отвесном,
Но в руки ждущих не попал.
Нежданный ветер, враг бесчестный,
Его в лохмотья изорвал.
Бумага, дерево и нитки,
Прекрасная огню еда.
Какая боль? Какие пытки?
Раз неживой — все ерунда!
Костер, огонь, как это больно,
Тому, кто корчится внутри!
Здесь не простят, сказав: «Довольно!»
Здесь умереть, как раз, два, три…
Кроваво-красный змей бумажный
Судьбы своей постигнул суть.
Свободы горький вкус отважно
Смог напоследок он вдохнуть.
Ночью у Ксении начались схватки, и в пять утра родился мальчик. Когда-то в это же время появился и Зимин.
Сны с возрастом стали ему сниться многофигурные, с подробным сюжетом и множеством слов, очень реальные, разглядывая которые иногда хотелось, не отрываясь, записать давно забытую подробность, но утром все забывалось, потому что он ленился и не записывал.
Сейчас Зимина разбудили удачно — он припомнил, как бог ответил ему однажды.
Было это в Бадене — городке невеликом, но известном, название которого вам обязательно повторят дважды, словно сомневаясь в вашем слухе.
Зимин оказался там, потому что тамошний музей хотел получить пару его ранних работ.
После успешных, но долгих переговоров из развлечений, кроме еды и питья, разумеется, ему с Ириной доступными остался променад вдоль неширокой реки, питье теплой минералки, слегка припахивающей тухлыми яйцами, и посещение казино. Зимину там было скучно, а Ирина боялась завестись, потому что была отчаянным и довольно удачливым игроком.
Еще была местная русская церковь. Она была знаменита, потому что перевидала и царских особ, и всяческую аристократию, и наших великих, разумеется. Ивана Сергеевича, Федора Михайловича и Николая Васильевича.
И поскольку был канун православной Пасхи, Зимин с Ириной решили посмотреть на крестный ход.
Подъехали, когда служба внутри стихла, двери распахнулись, и на церковное крыльцо вышел батюшка — типичный выпускник Вышки или МГИМО, аккуратный, небольшого росточка мальчик, с лицом, в котором все располагало к доверию, кроме конфетных губок — бантиком. За спиной его возвышалась дородная женщина-башня. Сильно набрякшие веки совершенно скрывали ее глаза, отчего лицо женщины моментами делалось похожим на безглазые лики каменных скифских баб, что торчат на курганах в степи.
