Рай накануне (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 18

Но никто не говорил, что нельзя посмотреть ему в глаза и пересчитать зубы. Было интересно: он всегда был такой мразью, или худшее в нем пробудили власть и безнаказанность? И врезать от души ему тоже было интересно. В мирной жизни я не замечал, что мне нравится бить людей. Плохих людей.

— Имел гуся, порося, кобелину с женой, и два рога́, как у лося́возвращались домой, — пропел я злую песню.

Жил, как олень, но теперь хватит!

Папашу я нашел у бассейна вип-корпуса «Маглаяга». Издали узнал его лысый череп, блестящий на солнце, гладкий, как кегельный шаг. Или не он, а кто-то похожий? Поправив лямки сумки, я направился к нему, ощущая горячечный азарт.

Он! Лысый, здоровый, с золотой цепью в палец толщиной, он развалился на двух шезлонгах сразу и лениво цедил что-то из запотевшего бокала. Рядом, в тени, сидел плечистый жилистый тип с бородкой, расписанный синими куполами от ключиц до запястий, — Волошин. Амира и Тори, дочери-сестры Тетыщи, с ними не было.

Сердце заколотилось от предвкушения. На моем лице застыла улыбка Джокера.

Бой-филиппинец, мальчишка лет шестнадцати, принес им поднос, споткнулся о шезлонг и плеснул коктейлем на плитку.

Папаша, не вставая, отвесил пацану подзатыльник — небрежный, вполсилы, как двери захлопывают. Мальчишку унесло вместе с подносом. Волошин втыкал в смартфон и глазом не повел. Вот же хренова статистика — ну как так вышло, что оба не только сохранили души, но и стали чистильщиками?

Как же я всю жизнь ненавидел упырей, считающих, что они имеют право унижать, потому что у них есть бабло. Вот кому бы лишиться души в первую очередь! А поди ж ты… Или просто лишаться нечего? Нет у них души.

— Павел Павлович Шапошников? — спросил я, опуская сумку на плитку и расстегивая ее.

Он спокойно поднял на меня белесые глаза и спросил:

— Мы знакомы?

— Пока нет, — осклабился я, мысленно примеряясь, как врезать ему так, чтобы он не успел среагировать. — Мне нужно кое-что вам передать.

— Ты курьер? — спросил он равнодушно, все так же держа бокал.

Обидно будет, если отобьет удар и мне наваляет.

Нужно было притупить его бдительность, и я заговорил:

— Помните, вы отдыхали в Москве и познакомились с одним очень авторитетным человеком?

— С Александром? — все так же буднично спросил Папаша. — В «Рэдиссоне».

Схватив биту, я со всей дури врезал ему поперек морды. Хрустнуло. Брызнула кровь.

Выругавшись, на меня бросился Волошин, выставил предплечье, гася удар, а второй схватил биту и ударил меня топчущим. Я отлетел в бассейн к прыснувшим в стороны детишкам. Волошин нырнул следом. Умирать мне было, наверное, нельзя, потому я увернулся и вылез на бортик, где охранник встретил меня ударом в лицо. Второй перехватил Волошина, получил по морде и плюхнулся в бассейн, обагряя его кровью.

— Дай, мазафака, дай! — проревел я гроулингом.

Волошин добрался до меня, засадил по ребрам. Искры из глаз посыпались, но я привык к боли. Еще двое навалились на Волошина и нейтрализовали его.

В прежнем теле я бы уложил Волошина на замахе, охрану — на подходе, и ушел бы через забор раньше, чем кто-то набрал полицию.

Теперь же оставалось только терпеть тычки и затрещины.

В участке Мабанлока меня встретили как родного, сами того не зная.

— Сержант Рамос, — сказал я разбитыми губами, читая бейдж, который выучил еще вчера. То есть, сегодня, но в прошлой петле. — Кофе у вас в аппарате отвратительный, в камере дует слева, а австралиец, которого привезут к вечеру, будет петь про Сидней. Селите меня сразу на дальнюю лавку.

Сержант Рамос посмотрел на меня долгим взглядом человека, который в понедельник вышел не на ту работу, и молча перекрестился.

В этот раз был допрос, где я честно все рассказал про Жатву, про то, какой Папаша урод, а Волошин и того хуже. Попросил найти Вечного и передать ему привет. На меня смотрели, как на психа, и не знали, что со мной делать. Взяли кровь на психотропные вещества и оставили в обезьяннике. Волошина, избившего охранника, держали в другом месте.

Обезьянник был тот же. Лавка та же. Ребра болели так, что дышать получалось четвертинками, и каждая четвертинка отдавала в заплывший глаз. «Живучесть» тридцать восьмого ранга осталась в другом теле, на пустоши, а здешнему телу я за один день устроил то, чего оно не видело за тридцать два года.

Австралиец пел про Сидней. Я лежал на дальней лавке и подводил итоги.

Кулаками из петли не выбьешься — проверено. В карман не спрячешься — проверено. На жалость не возьмешь, местью не подкупишь. Клетка не реагирует на художества, она их просто стирает — но я больше не имел права на художества, потому что не знал, какой из моих черновиков однажды подошьют к делу. С завтрашнего утра — никаких срывов. Работаем как разведка: тихо, по одному вопросу за виток, и копим ответы.

В 23:25 австралиец допел. В 23:29 перстень ожил, и я потянулся к строке значков уже без надежды, по протоколу — задать свой единственный вопрос.

Но не успел его задать.

Из строки, сквозь треск, пробился голос — мужской, незнакомо-знакомый, с мягким испанским акцентом, и от первых же слов у меня перехватило дыхание:

— Ден. Это Мигель. Я выбрался. Слушай вниматель…

Мир поплыл.

…пахло лавандой, Карина за стеной сбилась на третьей ноте, а в ушах у меня все еще стояло: «Я выбрался».

Утро двенадцатого витка началось с канцелярии. В лобби-шопе «Эвелин» я купил блокнот с пальмой на обложке и ручку и до завтрака исписал три страницы вопросами, вычеркивая лишние, пока не остался костяк.

Толку от блокнота, если честно, никакого: завтра утром он будет лежать в лобби-шопе девственно чистым, с той же пальмой, и мне придется восстанавливать список по памяти. Но продажник во мне твердо знал: пока не запишешь — не сформулируешь. База данных все равно у меня в голове, а голова, точнее опыт — единственное, что в этом мире не возвращается поставщику.

Как работает связь с кланом, я понял, разбирая по секундам все свои окна с сообщениями, от первого нечитаемого до вчерашнего «я выбрался».

Первое: окно живет секунды, и делить их надо на прием и передачу. Второе: мой вопрос уходит в конце окна, а ответ приходит в начале следующего, потому что у них там, снаружи, между моими витками проходит полторы минуты, и за эти полторы минуты они успевают подготовить и сжать ответ. Третье: слова надо резать до костей, без всяких «пожалуйста, уточните» — одно слово на одну мысль.

Рутину я отработал между делом: Витек получил свой квест, Карина — «Икс-третий» и лобби в 23:20, а Кукушкин — мой вежливый кивок издали, что после десятого витка можно было считать чудом самообладания. Бить морду ему не стал, потому что в тюряге сидеть было скучно.

В 23:26 упал первый бокал. В 23:29 перстень налился теплом, и сквозь строку значков пробился голос — мигелевский, с его мягким акцентом. Мигель сам прошел тут туеву хучу витков и умел формулировать мысли правильно.

— Ден. Окно короткое. Отвечай одним словом. Мы строим ловушку. Готовит Тетыща. Нужен твой…

Обрыв. Чернота.

В начале тринадцатого витка я зарычал в постели. Я уже две недели почти жил в этой петле! При этой мысли я взвыл. Карина не слышала, потому что самозабвенно пела в душе.

«Нужен твой» — что⁈ Палец? Автограф? Образец ДНК?

Я честно старался не сойти с ума. В черноте, где нечем дышать и нечего сжать, я повторял, как мантру, свое единственное слово на завтра…

— Мой — что? — выдохнул я в окно тринадцатого витка, вложив в два слова всю дикцию, какую наработал за годы переговоров.

Ответ пришел через сутки, ставшие для привычного мне мира девяноста секундами:

— Сигнал. Регистрации. Чистильщика.

Три слова, и каждое я успел расслышать чисто, будто Мигель начитывал их по слогам в микрофон. Мир поплыл, а я стоял посреди тающего лобби и мысленно вертел эти три слова так и этак.