Беги - Гавриш Юля - Страница 18

Я толкнула дверь и вошла в мрачное полутемное помещение с барной стойкой и немногочисленными столами. За грудой стаканов сидел равнодушный ко всему невольный – бармен, у окна – кучка таких же окончивших смену рабочих, которые могли себе позволить выпить немного пива (точнее того, что так теперь называлось, но не портило вкус их крови). Да, пиво по-прежнему варили невольные на небольших пивоварнях, но вот только опьянеть с него было невозможно. Вампиры оказались настоящими поборниками здорового образа жизни и ненавидели привкус алкоголя в крови своих жертв. Однажды это даже помогло мне избежать существенной потери крови…

У стены поодаль сидела какая-то пара. Я решила на всякий случай сесть подальше от них, в противоположный угол и, приглядевшись потом, не пожалела о своем решении. Прислушиваться к разговору невольных рабочих не имело никакого смысла. Их обмен репликами походил на щебет птиц с той лишь разницей, что щебет птиц был осмысленным, хотя и не всегда понятным для людей, а разговор невольных – нелепым обменом ничего не значащими фразами. Эту способность людей говорить ни о чем, терять собственную мысль, не подхватывать мысль собеседника я заметила уже давно – задолго до революции. Это был один из симптомов нашей деградации. Но если я уже тогда осознавала всю тщетность и нелепость попытки понять их речь, теперь, я ее даже не замечала. Так воспринимается кваканье на болотах жаб… Хотя, это неправда – теперь жабы на болоте, квакая, выдавали для моих внимательных ушей очень ценную информацию – например, передавали сводку погоды, степень удаленности от болот вампиров, плотность населения живыми существами конкретной местности. Речь невольных состояла из слов, но давно утратила содержание и смысл.

А вот пара, сидящая от меня в противоположном конце бара, была интересной. Сцена была эпичной и содержательной – обращенный воспитывал кровью жертву, которая явно этого заслуживала (в отличие от любого сидящего рядом со мной невольного). Я видела возникший между ними контакт как завесу плотного дыма. По запаху я поняла, что перед женщиной, сидящей напротив вампира, стоит рюмка с жидкостью, содержащей по меньшей мере 20 миллилитров крови вампира. «Черт, – подумала я, – где он мог взять эту бабу?!» Конечно, помимо нашей общины, в мире оставалось полно людей, которые не попали в рабство к вампирам, но и не примкнули к повстанцам. Они прятались в лесах, погибали и размножались, вели свой нехитрый быт, но оставались для вампиров развлечением, мясом, на котором можно было поупражнять свою эмпатию и способности соблазнять. Этих людей было уже жаль расходовать как продукт питания и использовать для черной работы – некоторых из них обращали. Время от времени обращенные становились жертвами повстанцев, а баланс нужно было сохранять, восполняя потери. И пополняли его, отлавливая этих ребят – диких, а потому в большей степени похожих на людей существ. «Добро пожаловать в третий эшелон, дорогуша», – прошипела я сквозь зубы и повернулась в сторону бара. Валька должен был прийти сюда сегодня в течение дня, вероятнее всего, в конце смены, которая могла окончиться в любой момент, когда сочтет нужным смотрящий вампир, совершенно не ориентирующийся во времени. Иногда они останавливали работы, когда люди начинали падать от усталости, а иногда всего лишь через два часа после начала рабочего дня. Все зависело от настроения вампира, от того, насколько давно он ел, и в меньшей всего степени в этой странной системе придерживались графиков, которые невозможно построить в безвременном пространстве.

Будущая кровопийца уже допила свой ужасный коктейль и вошла в состояние легкого транса, поддерживаемая под руку своим спутником. Я заметила в проводивших ее взглядах невольных даже некоторую зависть и уважение. Искренне надеюсь, что эта шакалья черта – пресмыкаться перед сильнейшим, оправдывать любую тиранию и презрение к себе тех, кто доминирует, заглядывать в рот тем, кто только что выпил твоей крови, – навсегда останется для человечества в прошлом. Иначе зачем нам это новое испытание?! Прошел еще час или чуть больше, когда в бар неуверенной походкой вошел Валька и замешкался при входе, стягивая с себя что-то вроде телогрейки. Чтобы не привлекать к себе внимания, я метнулась к входу, схватила его за руку и, вытянув обратно за угол, прижала к бревенчатой стене сруба.

– Не пугайся, это я, – прошипела ему в ухо.

Валька напрягся и задрожал всем телом. Я знала, что такой будет его реакция, и терпеливо ждала, пока он перестанет трястись, загораживая его своим телом от прохожих. Со стороны наша медлительная возня вполне себе сходила за бесстрастные проявления «чувств» пары невольных.

Вот уже его тело расслабилось и обмякло. Страх, который все они едва могут контролировать, отпустил – теперь мы могли вернуться в бар.

– Пойдем, – сказала я, отпуская его и оправляя на нем ворот свитера, – куплю тебе выпить.

Мы вернулись в помещение, заказали у бармена пиво и сели за столик, где я ждала его до этого. Валя сидел, крепко сцепив кисти в замок на коленях, опустив голову, и не решался поднять на меня глаз. Я знаю, он питал странные смешанные чувства ко мне. Та, смутная благодарность, которую он испытывал в далеком детстве, давно переросла в некоторое благоговение, однако, страх перед вампирами был сильнее. Не то чтобы он хотел или не хотел помогать мне – в человеке, в котором страх побеждает любые желания на корню, мотивация складывается иначе: между страхом и страхом он выбирает тот, что имеет над ним большую власть только потому, что происходит здесь и сейчас. Я достала из кармана игрушечный автомобиль и положила его перед Валей. Он вспыхнул до корней волос, заулыбался, его рот сводили странные гримасы, демонстрирующие удивление, радость, и какие-то судороги памяти, в которой шевельнулись далекие воспоминания. В быту у невольных практически не было вещей, кроме тех, что им необходимы. Свои воспоминания они не подавляли, как мы, – те просто растворялись в их незамысловатом угасающем разуме. Едва ли он даже вспомнил, что именно лежит перед ним, но все же оставшаяся в его существе потребность обладать чем-то красивым, была скорее приятным чувством, чем пугающим.

Он осторожно взял машинку и, быстро оглянувшись через плечо, спрятал в карман.

– Я по делу, Валь. На меня охотится кто-то с завода переплавов. Второй эшелон. Я знаю его запах, знаю, как выглядит. Мне кое-что нужно от тебя.

Валя поднял на меня умоляющие глаза и замотал головой из стороны в сторону, сопротивляясь мне из последних сил. Потом снова опустил взгляд на свои руки.

– Валя, это не так уж сложно. Мне нужно, чтобы ты немного рассказал о нем. В каком он цехе, как часто выходит из города, сколько на его счету обращенных и как давно он обращен сам?

Я поспешно достала из рюкзака набросок вампира, от которого недавно весь день бегала по Краснопресненскому району. Там, укрывшись в заброшенной клетке бывшего зоопарка, я наспех нарисовала его лицо. Получилось довольно похоже, хотя и не тянуло на фотографическую точность.

Валька несмелой рукой взял в руки набросок, и рука вздрогнула – узнал. Зрачки расширились. Он посмотрел мне в глаза, судорожно сглотнул и зашептал:

– Егор. Оружейных цех. Мы там ножи. Он недавно. Он из тех, что из леса.

– Значит, над ним еще смотрящий? Обративший его?

– Да. Он без него нечасто. Он с женщиной живет. Он такой…

– Много хочет, да, Валя? Утвердиться хочет? Власти? На подвиги его тянет?

– Да-да, – Валька закивал и заулыбался, обрадованный, что я его поняла.

– Валя, – задумчиво протянула я, снимая очки и заглядывая ему в глаза, – тебе понравилась машинка?

Он скромно потупился и снова покраснел до ушей.

– Хочешь, я принесу тебе с воли что-нибудь очень красивое? Очень дорогое – для тебя и твоей семьи? Хочешь?

Он осторожно посмотрел на меня, как умный ребенок, который уже догадался, что взрослые не дарят просто так подарков. Но, видимо, что-то родное в моем лице, что-то напомнившее ему о другой жизни, о другом времени и месте, заставило его закусить губу, посмотреть в сторону и послушно кивнуть. Я видела, что дело не только в подарке. Он помнил, кто я, помнил, кто он. Он помнил, что он информатор. И, возможно, больше, чем подарок, ему нравилось смутное чувство на самой глубине его поломанной души, что он причастен к сопротивлению.