Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 52

Соню я нашел на почте. Жена телеграфиста усадила ее в задней комнате, напоила чаем и накрыла платком. Девочка держала чашку двумя руками и не пила.

— Тебя трогали?

— Нет. — Она подумала. — Папу ударили. Утром, когда пришли. По лицу.

— А Петю?

— Петя не плачет, — сказала она. — Он вообще не плачет, он злой. Он одному нарочно на ногу наступил.

Я хмыкнул.

— Шмаков сказал папе, — продолжала она тем же голосом, — что если солдаты пойдут, то первым будет Петя. Папа после этого больше ничего не говорил.

Жена телеграфиста перекрестилась.

Стрижак стоял на опушке. Мой пояс с кольтом так и висел у него на плече.

— Сидим, как на именинах, — сказал он. — Гости в доме, а мы под окнами.

Ракитин ждал меня на крыльце почты.

— Что ответит Ляпунов? — спросил я.

— Ляпунов юрист. Он ответит так, чтобы потом никто не мог сказать, что он обещал больше, чем имел право. Думаю, согласится. Только слова «помилование» в его ответе не ищите.

— А тем, кто в доме?

Ракитин помолчал.

— Тем, кто в доме, его ответ ничего не даст. Кто стрелял в Кондратьева, кто бил Сапожкова, тот и так знает, что отвечать придется.

— Тогда зачем им ждать?

— Затем, что сорок во дворе ждут. Без этих сорока Шмаков в доме теряет силу. Он это понимает лучше нас с вами.

Ответ пришел через пару часов.

Аппарат застучал, и лента поползла у телеграфиста между пальцами. Он переписывал, шевеля усами, потом встал и подал бланк Ракитину. Ракитин прочел и перечитал.

…Читал он во дворе партии, с крыльца канцелярии. С этого крыльца был виден и двор с казармами, и дом заведующего за огородом. Люди сбились внизу плотно, задние тянули шеи. В доме открыли окна.

— Тихменевский, полковнику Ракитину, — читал Ракитин.

Говорил он негромко, но слышно было в каждом углу двора.

— Объявить. Лицам, которые немедленно освободят всех задержанных, сдадут оружие и вернутся под надзор, отдельного преследования за участие в беспорядке не возбуждать. Убийство, огнестрельные ранения и иные тяжкие преступления расследовать в отношении каждого виновного персонально. Настоящее распоряжение делается в порядке чрезвычайной меры для прекращения беспорядка. Военный губернатор Ляпунов.

Он опустил бланк. Во дворе молчали. Слова были знакомые, а понять, что из них следует, не мог почти никто. Отдельного преследования. Не возбуждать. Персонально. Так в конторе читают приговоры.

— Андрей Платонович, — сказал я. — А теперь то же самое, только простыми словами.

Ракитин посмотрел на меня и кивнул.

— Кто просто участвовал в бунте и сейчас сложит оружие, нового срока за сегодняшний день не получит.

— А кто стрелял? — крикнули из толпы.

— За конкретный выстрел будет разбирательство.

Двор загудел. Задние спрашивали передних, передние оборачивались и объясняли. Кто-то коротко засмеялся. Кто-то сказал громко: «Врут». На него зашикали.

Я смотрел на дом заведующего. Там, за окнами, тоже говорили, и громко. Потом голоса стихли, и на крыльцо вышел Короваев.

Вышел сам, медленно, держась здоровой рукой за косяк. Вставать ему было рано. Правая рука висела на косынке с красными петухами. Лицо было белое, но стоял он прямо. За ним в дверях показался Шмаков.

— Федор, — сказал Шмаков. Он говорил негромко, но во дворе было тихо, и слышали все.

— Не дури. Пошли с нами. В тайгу уйдем, тебя поведем, если сам не сможешь. Ты ж знаешь, чего эта бумажка стоит.

Короваев постоял, глядя во двор, на людей, на крыльцо канцелярии, на меня.

— Я доктору слово дал, — сказал он.

Он отпустил косяк и пошел по ступенькам вниз, через огород, к воротам двора. Шел тяжело, раз остановился и постоял. Из дома за ним никто не вышел. Шмаков смотрел ему в спину и молчал.

Во дворе перед ним расступились. Короваев дошел до середины и остановился.

— Слышали? — сказал он. — Кладите. Будет.

Первым бросил топор пожилой бородатый мужик, тот, что снимал передо мной шапку. Топор глухо стукнул о землю. За ним второй. Люди клали топоры, ножи и отходили к стене казармы. Солдаты Зуева вошли во двор с винтовками наперевес и встали у ворот, но на них уже никто не смотрел.

Ракитин потом пересчитал: тридцать пять человек. Их досмотрели и заперли в казарме.

В доме остались двенадцать. Шмаков, рябой, тощий, Пестов и еще восемь. Это они стреляли утром, били надзирателей и брали караулку. Им губернаторская телеграмма почти ничего не давала. За Кондратьева кого-то из них повесят, а остальным и без бунта хватит за все прочее.

У них остались четыре берданки, два револьвера и пятеро заложников, из них один малолетний.

Через полчаса Шмаков вышел на крыльцо дома. Без револьвера, руки на виду.

— Полковник! — крикнул он. — Разговор есть. И доктора зови.

Мы подошли к плетню огорода, шагов на двадцать от крыльца. Стрижак пошел с нами, хотя его никто не звал.

— Вот что, — сказал Шмаков. — Сидеть нам тут нечего. Ночью вы нас все одно возьмете, я не дурак. Мы уйдем. А чтобы вам не захотелось стрелять в спину, возьмем с собой гостей. Только не этих.

Он кивнул за спину, на дом.

— С бабой да мальцом по тайге далеко не уйдешь. Надзиратель на ногах не стоит, писарь трясется, от заведующего толку как от козла молока. А вы пойдете сами и быстро. Доктор нам в тайге пригодится, народ у нас битый. А полковник…

Он улыбнулся.

— Пока полковник при нас, стрелять в нас никто не станет.

— Поподробнее, — сказал Ракитин.

— Пятерых отпускаем сразу, как вы к нам перейдете. Пятнадцать верст вы идете с нами. Там отпускаем, ступайте куда хотите. А до тех пор за нами никто не ходит, ни казаки, ни солдаты. Увижу погоню, сами понимаете.

— Нет, — сказал Стрижак.

— Тебя, ваше благородие, не спрашивают.

Стрижак шагнул к плетню, и я придержал его за рукав черкески.

Я прикидывал. Пятнадцать верст по тайге. Женщина с мальчиком выдохнутся через два часа, и Шмакову придется с ними что-то решать, а решать он будет быстро. Сапожков с сотрясением упадет на первой версте. Если отказать, ночью будет штурм, и в доме останется восьмилетний мальчишка. Если согласиться… В общем, план плохой, но другого не было.

— Я согласен, — сказал Ракитин.

— Я тоже.

Стрижак развернулся ко мне всем телом.

— Да вы оба сдурели, — сказал он на ухо.

— Вадим Александрович. За тобой японцы с книжкой ходят. Портрет у них, рост, лицо. А ты сам к душегубам в мешок лезешь. На пятнадцать верст. И кто их считать будет, эти версты? Шмаков?

— Матвей Кузьмич, — сказал Ракитин. — Если ночью пойдем на штурм, кого в доме убьют первым?

Стрижак не ответил.

— Вот, — сказал Ракитин и повернулся к Шмакову. — Повторю, чтобы не было разночтений. Пятнадцать верст. Там мы уходим. До этого вас никто не преследует. Так?

— Так.

— И все пятеро выходят сразу. При нас.

— Сказал же.

Ракитин отстегнул кобуру с маузером и отдал Стрижаку. Подумал и полез во внутренний карман кителя.

— И это сбереги.

Он протянул записную книжку японского старшего. Стрижак сунул ее за пазуху не глядя.

Мое оружие и так было у Стрижака. Я взял только сумку.

Обмен вышел быстрый и некрасивый. Первым из дома вывели Лихачева. Лет сорока пяти, с бакенбардами, в форменном сюртуке, на котором не осталось ни одной пуговицы, под глазом наливался синяк. За ним вышла жена с мальчиком на руках. Мальчик был белобрысый, круглоголовый и на берданки смотрел с большим интересом. Последним писарь Окунев, молодой, в очках, вел под руку Сапожкова, и тот ступал осторожно, как по льду.

Мы с Ракитиным пошли им навстречу и разминулись посреди огорода. Лихачев на ходу что-то говорил мне, кажется, благодарил, но я ничего не разобрал. Жена заведующего не сказала ничего, только прижала сына крепче.

На крыльце Ракитин обернулся к Стрижаку, стоявшему у плетня.

— Пятнадцать, — сказал он.

— Считать умею.