Бросок тигра (СИ) - Перунов Антон - Страница 8

— Стало быть нам ничего не известно? — высоко поднял я бровь.

— Ну отчего же. Кое-что мы все-таки знаем.

— Ну так излагай, чего мнешься, как гимназистка перед первым свиданием?

— Если позволите, Константин Николаевич, начну с Хейлуцзяна. Это извольте видеть…

— Провинция, прилегающая непосредственно к границам Российской империи по Амуру, — поморщился я. — Ты уж на совсем элементарные вещи времени не трать!

— Совершенно справедливо, — ничуть не смутившись продолжал жандарм. — так вот в оной провинции сколько-нибудь значительных цинских войск пока нет. Так, ополчения из племён солонов, дауров и барга общим числом до 2,5 тысяч конных. Плюс 1920 человек собственно маньчжур и порядка четырех сотен китайцев-знаменных. Иными словами, никак не более пяти тысяч сабель.

— Тысяча девятьсот двадцать… Откуда такая точность?

— Попали в руки кое какие документы. Им же жалование положено, а бухгалтерия даже в Китае — наука точная!

— Ну-ну. Все-таки пять тысяч бойцов для наших тамошних контингентов сила немалая.

— Позвольте не согласиться. Если боеспособность тамошних отрядов сопоставима с тем, что продемонстрировали подчиненные находящегося ныне в плену чалэ-джигиня, а подозревать обратное у нас нет никаких оснований, то сил, имеющихся под началом генерал-губернатора Муравьева, то есть, трех линейных батальонов и казаков генерала Тацыны, вполне хватит для того, чтобы рассеять их. К тому же, по моему скромному мнению, есть возможность убедить племена не вмешиваться в нашу распрю с империей Цин и сохранить нейтралитет. В таком случае там и вовсе окажется не с кем сражаться. По имеющимся данным на всем пространстве от Сунгари до Уссури и обеим берегам Амура никак не более полутора десятков тысяч подданных богдыхана обоего пола.

— Это, разумеется, прекрасно, но что в более близких к нам провинциях?

— Гирин населен гораздо плотнее, но значительных гарнизонов нет и там. До 1850 года числилось порядка десяти тысяч воинов из монголов и маньчжур, теперь же нет и половины.

— Куда же они делись?

— Большая часть отправлена на войну с тайпинами и англо-французами. Оставшиеся почти поголовно новобранцы, к тому же собственно маньчжур из них тысячи три, не более. Остальные набраны в Монголии, уж не знаю, во внутренней или внешней. Так что они не местные, а потому упорства проявлять не станут и при первой же опасности с большой долей вероятности вернутся в свои кочевья.

— Имеются ли укрепления?

— Как не быть. Но крепость в Гирине старая, чтобы не сказать — древняя. Артиллерия тоже ей под стать, что в общем совсем не удивительно. Население города уже несколько сот лет живет в мире и покое.

— И много там народа?

— Точных данных у нас нет, но ориентировочно только в самом городе около 30 тысяч. А если взять все интересующие нас провинции, то почти в десять раз больше.

— Около трехсот тысяч?

— Или несколько менее.

— А Что в Мукденской провинцией? Сколько здесь, на юге, у маньчжуров войск?

— Людей до трех миллионов. Что до солдат, то даже с учетом усланных против тайпинов и в другие места никак не менее пятнадцати тысяч. Впрочем, собрать их вместе у местного губернатора вряд ли получится. Отряды разбросаны по разным местам, а самый южный — чалэ-джигиня Бодо уже разгромлен. К слову сказать, на поверку он тоже оказался не таким уж и маньчжурским. Не менее половины в его составе — природные ханьцы.

— Ты мне зубы не заговаривай. В Хэйлунцзяне численность цинских войск тебе известна до человека, но чем ближе к нам, тем все чаще встречаются всякие «около» и «предположительно».

— Но, ваше императорское высочество…

— Я уже тридцать лет, как высочество.

— В самом деле? — на секунду завис жандарм, после чего ошарашено посмотрел на меня. — Бог мой, как я мог забыть…

— Значит делом занят, некогда на пустяки отвлекаться, — усмехнулся я. — Впрочем, теперь не до того. Давай рассуждать логически. Если здешнее население составляет около трех миллионов человек, значит мобилизационный потенциал у губернатора Фэнтяня никак не менее тридцати тысяч штыков и сабель. О качестве говорить не буду, но сила весьма немалая. Если навалятся на Муравьева с Тацыной разом, они могут и не выдержать…

— Недавнее дело у Цзиньчжоу показало…

— А ты не путай. У нас тут морская пехота с «шарпсами», практически все ветераны. Нарезные пушки, митральезы и прочие «радости», о которых в здешних краях даже не слышали. У Муравьева же обычные солдаты с дульнозарядными винтовками, да и те появились только потому, что мы привезли. Не случись этого, с семилинейными кремнёвыми ружьями воевать пришлось! С артиллерией плохо, с боевым опытом и того хуже…

— Но казаки…

— А что казаки? Это тебе не замерзших англичан под Балаклавой пеленать. Все эти маньчжуры, монголы и прочие степняки сами кого хочешь партизанской войне научат!

— И что же делать? — не то растерялся, не то сделал вид Беклемишев.

— Переключить внимание цинских властей на нас. Что бы у здешнего начальства все мысли были заняты нами, а на Тацыну с его орлами ни сил, ни времени уже не оставалось.

— Поход к Мукдену?

— Рано! Нужно воспользоваться нашим преимуществом в мобильности, и атаковать в разных местах побережье, чтобы создать у китайцев преувеличенные представления о наших силах.

— Атаковать Нючжуан? — расплылся в улыбке жандарм.

— Именно!

— И заодно преподнести небольшой урок англичанам…

— Не без этого, но… — хотел было отмахнуться, но заметив с каким вниманием меня слушает Беклемишев продолжил. — Видишь ли, Ляохэ не просто река. Её устье — главные морские ворота Маньчжурии и тот, кто овладеет ими, в известной степени получит возможность контролировать и ее.

— Вы говорите о торговле?

— Не только. Если, а точнее когда Цинские власти поймут, что Маньчжурию надо заселять, именно Нючжуан и Ляохэ станут дорогой по которой туда устремятся сотни тысяч, а быть может и миллионы китайцев. И мы должны этому помешать не завтра, а прямо сейчас, не откладывая!

— Константин Николаевич, правильно ли я понимаю, что ваши намерения ограничиваются получением земли без населения?

— Ты уж совсем зверя-то из меня не делай! Устраивать этнические чистки я, разумеется, не собираюсь. Но и территории эти мне нужны для благоденствия в первую очередь русского населения. А не как у нас заведено — завоюем провинцию потом и кровью одетого в солдатскую шинель мужика, а потом давай тех, кто против нас сражался льготами заваливать! Как же-с, вдруг ясновельможные паны или добропорядочные финны, или, прости господи, кавказские князья на нас обидятся! Вот и получается, что народ наш пребывает в убожестве, а всякая сволочь вчера с гор спустившаяся на него свысока смотрит и приговаривает — фу, грязные русские!

— Но ведь наше отечество славно помимо всего прочего еще и тем, что сумело ассимилировать в себе множество прежде чуждых ему народов, объединив их в одну большую семью…

— Н-да, Михаил Васильевич, вот уж от кого не ожидал услышать этой прекраснодушной ахинеи. Покажи мне ассимилировавшегося финна, и я выхлопочу для тебя у брата аренду на десять тысяч десятин отборного полтавского чернозема! Посмотри хоть на того же фон Шанца. И храбр, и разумен, если бы не приворовывал, цены б ему не было, но стоит услышать финскую речь прямо на глазах тает, даром что швед! Услыхал, что собираюсь таможенный тариф для русских товаров в Суоми отменить, тут же протестовать прибежал. Я этого сукина сына тогда малым делом со службы с волчьим билетом не выгнал, да Сашка заступился!

Некоторое время мы молчали. Я жалел, что вышел из себя, а Беклемишев, помалкивал, чтобы не вызвать новый приступ августейшего неудовольствия.

— Нет, брат, — продолжил немного успокоившись. — Дауры, орочи и прочие гиляки пусть живут и дай бог им всякого процветания под сенью двуглавого орла. Но китайцы в качестве подданных нам не нужны. Не будет с них толку!

— Я тут немного поразмыслил, — начал он, явно желая переменить тему. — В устье Ляохэ, коль скоро мы собираемся его занять, было бы недурно устроить торг. Русско-Американская компания давно ищет способа перевести торговые операции из Кяхты в Шанхай или какой-нибудь иной порт. Так почему бы не в Нючжуан или Инкоу?