Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 22

— Так точно, — сказал в трубку Зыкин.

Он протянул мне телефон, держа его двумя пальцами за край, тем же движением, каким десять минут назад держал предписание.

— Валерий Петрович, — я прижал трубку к уху.

— Простите, Михаил Алексеевич, — голос у него был прежний, сухой, слова он ставил по одному. — Это наша накладка. Моя. Объясню, чтобы вы потом не гадали. Заявление на статус я подписал в тот же день, когда вы досылали пакет с аттестационным листом. Порядок у нас такой: по заявлению приходит электронная отбивка, мне её распечатывают, я подписываю, ставлю печати и отдаю секретарю, а секретарь одобряет на сайте. Подписал. Печати поставил. Секретарю не отдал. Лист лежит у меня на столе под папкой, я его сейчас вижу.

— Под папкой, — повторил я.

— Под папкой. Дата на нём стоит нужная. Вы клиника с того дня, как отправили запрос. Поздравляю.

Я сразу не ответил. Люба сзади, не дождавшись, спросила громким шёпотом «ну шо?», и я поднял ладонь, чтобы она подождала ещё минуту.

— Спасибо, — сказал я. — А Зыкин?

— Зыкин пусть идёт работать, — произнёс Серебряников. — Это не ваша забота. Секретарю я отдаю сейчас, на сайте будет к обеду. Всего доброго, Михаил Алексеевич.

Он отключился. Я подержал телефон у уха ещё секунду, слушая гудки, и опустил руку.

Зыкин складывал папку. Недописанный бланк акта он убрал под ту же закладку, что и предписание, закрыл папку, застегнул куртку до горла, одним движением, как вчера. Потом встал, задвинул стул Любы на место и пошёл к двери. Пухлежуй проводил его до порога и остановился, ничего не получив.

«Всего доброго» он на этот раз не сказал. Он вообще ничего не сказал. Дверь за ним закрылась, колокольчик над ней звякнул и затих.

— Даже не попрощался, — выдохнула Люба. — Ото ж воспитание.

Я повернулся к ним. Все трое стояли и ждали, и Пухлежуй у порога тоже ждал, по-своему: на всякий случай сел.

— Так, — я убрал телефон в карман. — Любовь Степановна, Ксюша, Екатерина Андреевна. Это была накладка надзора. Лист с нашим статусом подписан в пятницу, лежит у Серебряникова под папкой, к обеду будет на сайте. Мы клиника. С пятницы.

Секунду никто не двигался. Потом Ксюша взвизгнула, карта вылетела у неё из рук и раскрылась на полу веером, Люба всплеснула обеими руками и попала чашкой по стойке так, что чай пошёл через край, а Смолина у стены сказала «ну вот», тем голосом, каким говорят «дренаж стоит правильно».

— С пятницы! — Ксюша присела за картой и не стала её поднимать. — Михаил Алексеевич, с пятницы! Это же мы вчера его тут принимали, а мы уже были! Мы уже были, а он писал!

— Писал, — согласился я. — И акт его в силе. Только теперь этот акт о том, что клиника с соответствующей лицензией приняла зверя третьего уровня. Замечание по щёлочи остаётся, это по делу.

— Это закрывает и щёлочь, — уронила Смолина. — Препарат из списка клиники. Он вчера писал про пет-пункт.

— Торт, — вдруг сказала Люба. — Я вам обещала торт. Шо, не помните? Как статус, так торт. Я вам на экзамене обещала. Та я ж сама его испеку, я в Ростове…

— Любовь Степановна, вы на стойке, — перебил я. — Приём сегодня идёт, как шёл, в кабинете. Никто никуда не бежит. Ксюша, подними карту.

Она подняла, прижала к груди и так и стояла, пока из коридора, щурясь от света, не вышел Саня, в одном носке, с отпечатком раскладушки на щеке. Поднять его я собирался через четыре часа, он проспал меньше часа.

— Чего орём, — он зевнул во всю ширину. — Мих, чего случилось? Опять этот с папкой пришёл?

— Пришёл и ушёл, — ответил я. — Мы клиника, Саня. С пятницы.

Он посмотрел на меня, потом на Ксюшу с картой. Слово «клиника» дошло до него на втором круге, и тогда он, ничего не говоря, шагнул к Ксюше и обхватил её вместе с картой. Ксюша пискнула и не отстранилась.

Я смотрел на это секунды три. Двадцать минут назад Зыкин стоял у стойки с листом в двух пальцах.

Ладно, Покровский. Считать будешь вечером.

— Я через дорогу, — я снял халат и повесил на стул. — На десять минут. Екатерина Андреевна, кабинет ваш.

Кафе через дорогу в десять утра жило по графику понедельников: три столика заняты, у окна кто-то читал газету, которой я в этом городе не видел ни у кого моложе шестидесяти. Марина стояла у кассового аппарата и считала вслух, Олеся резала хлеб за прилавком, повернувшись ко мне спиной.

Из-под прилавка на меня вышел Рогалик. Он был кручёный, как всегда, и на этот раз с крошкой на носу. Обнюхав мой ботинок, он признал его знакомым и прислонился к нему боком всей своей шестёркой живучести.

— Миш? — Олеся обернулась с ножом в руке. — Ты чего с утра? У тебя же приём.

— У меня приём, — согласился я. — Я на минуту. С хорошей новостью.

Она отложила нож. Марина не обернулась, но считать перестала.

— Мы клиника. Официально. Серебряников подписал статус ещё в пятницу и забыл отдать секретарю. Сегодня утром приходил инспектор с приостановкой, я позвонил, так и выяснилось. К обеду будет на сайте.

Олеся дважды вытерла руки о полотенце, хотя они были сухие.

— С пятницы, — сказала она. — Ты в пятницу со мной ужинал и ничего не знал.

— Никто не знал. Лист лежал под папкой.

— Под папкой, — Олеся покачала головой. Потом посмотрела на меня внимательно. — А Люба что?

— Люба обещала торт.

— Нет. Она купит торт, — отрезала Олеся. — В магазине у метро, бисквитный, с розочками. Нет. Миш, нет. Я сама испеку. К вечеру, после смены. Марин, духовка после четырёх…

— После четырёх свободна, — Марина нажала клавишу на аппарате, и ящик с деньгами выехал ей в живот. — Мука твоя. Килограмм восемьдесят рублей, я в тетрадку запишу.

— Я с зарплаты, — Олеся даже не посмотрела в её сторону.

— Не надо ничего, — улыбнулась Марина и задвинула ящик.

Рогалик у моего ботинка решил, что разговор затянулся, и полез на прилавок по моей штанине. Олеся сняла его с полпути, посадила на пол и отодвинула полотенцем подальше от прилавка.

— Иди работай, — сказала она мне. — Клиника. У меня хлеб недорезан.

Она улыбнулась, уже отворачиваясь к доске, и я увидел эту улыбку сбоку, в полщеки. Этого мне хватило до вечера.

До обеда я принимал в приёмной Денисова. Люба пускала по одному, объявляя каждому с порога, что стационар на санитарной обработке. К третьему пациенту она сама в это поверила. Хозяйка хомяка с ушным клещом спросила, правда ли, что мы теперь клиника, ей сказали в очереди. Я ответил, что правда, и назвал цену за капли, ту же, что в пятницу. Она ждала другую.

Между хомяком и попугаем ко мне в кабинет заглянула Смолина с рулеткой.

— Вы обещали, — она не стала входить. — Когда проснётся. Он не спит, я слышу его через дверь, он там ворочается.

— Он вас слышит через две двери, — заметил я и встал из-за стола. — Пойдёмте, пока попугай в очереди. Крылья не трогайте, он этого не любит, он мне говорил.

— Я не собираюсь его трогать, — отрезала она. — Я собираюсь его измерить.

Дальше мы его мерили. Я держал конец рулетки у носа, Смолина вела её вдоль спины, Вэллор лежал и не открывал глаз. Она остановилась в коридоре с рулеткой в одной руке и тетрадью в другой. Лицо у неё было каменное.

— Два метра десять по корпусу, — произнесла она. — От носа до основания хвоста. Хвост ещё метр сорок. Размах я не мерила, он не дал.

— Я вас предупреждал.

— Крыльями он не отбивался, — Смолина посмотрела на тетрадь, — он мне сказал, в голове, что крылья у него не для рулетки и что я могу записать «больше корпуса», этого достаточно для любого протокола. Потом сказал, что я держу рулетку не за тот конец. Я держала за тот.

— Он всем так говорит.

— Он мне ещё кое-что сказал, — она закрыла тетрадь. — Что я зря хожу с таким лицом, у меня от него болит шея. Михаил Алексеевич, откуда дракон знает, что у меня болит шея?

Я мог бы ответить ей, что от неё самой, что у неё правое плечо выше левого с субботы, и что дракону для этого не нужно быть телепатом. Я не ответил.