Хороший остров I (СИ) - Лиманский Александр - Страница 6

Лес у кромки стоял плотно, и под ногами, стоило шагнуть с песка, начиналась подстилка из таких же, только сухих листьев шириной в дверь. Обмотки на ней держали, а вот то, что под ней ползает, я не видел и каждый шаг ставил с пятки, чтобы успеть убрать ногу.

Время от времени я заходил в лес, на пять стволов вглубь, не дальше, и слушал. Воду слышно раньше, чем видно. Потом возвращался на кромку, где виден берег, и шёл дальше.

По дороге думал о том, о чём думать было рано, но ноги шли сами, а голову надо было чем-то занять.

Остров или материк?

Материк — это хорошо: по берегу можно идти, пока не наткнёшься на дорогу или на деревню, где у кого-нибудь найдётся лодка. С острова же уйти некуда, там сидят и ждут, пока найдут, а кто будет меня искать, я не знал.

Берег быстро загибался в обе стороны: оба поворота я видел ещё утром с песка, и оба были близко. Берег материка тянется, а этот заворачивал, как бывает у острова. Чутьё подсказывало то же самое, а чутью я в лесу верю.

С другой стороны, при таких моргунах мне и большой материк не нужен. Если на материке водится то же, что здесь, то мне там делать нечего. Звери, которые становятся камнями, в мою картину мира не помещались, и чем больше земли с такими зверями, тем хуже для картины.

Решил так: считаю, что остров. На выездах нас учили исходить из худшего, и я ни разу об этом не пожалел. Пока кто-нибудь не докажет обратное, я на острове, и расслабляться мне нечего.

Шёл я, судя по солнцу, около получаса. Кромка леса повернула, под ногами вместо песка захрустела галька, и обмотки сразу показались мне тоньше, чем хотелось бы. Я почувствовал, как из леса тянет сыростью. Пот с меня к этому времени тёк ручьём, и третьим полотенцем я вытирался чаще, чем рассчитывал.

Я зашёл на свои пять стволов и услышал воду. Она журчала и частила по камням, совсем не так, как гудит прибой.

Пошёл на звук. Ручей оказался близко, стволах в тридцати от опушки, и это был хороший ручей. Он был шириной метра три и бежал из чащи вниз, к морю, по руслу, выбитому в камне.

Дно я видел до последней гальки, только заразу так не разглядишь, сколько ни смотри. Глубина была приличная, а по обкатанным камням на дне было видно, что ручей течёт здесь давно и летом вряд ли пересыхает.

К воде я не пошёл. Первым делом надо понять, кто ещё здесь пьёт: у хорошего ручья хозяева находятся всегда. Я сел за куст с толстыми мясистыми листьями и поставил канистру рядом.

Ждать пришлось недолго.

На том берегу из-под корней выбралась ящерица с гребнем по хребту, длиной с хорошую скалку. Опасной она не выглядела, но зубы у такой есть, и полотенце на моей ноге её бы не остановило. К воде она шла не пригибаясь и ни разу не обернулась. Значит, врагов у неё здесь не было. Пила она быстро, по-собачьи, шлёпая языком.

Глаза у неё сидели вдоль гребня, и сколько их, я с этого расстояния не разобрал. Больше двух, это точно, и моргала она ими не всеми сразу. Похоже, у здешнего зверья так принято, я уже начинал переставать этому удивляться.

Напившись, она повернула голову к моему кусту и, подержав её так, не спеша ушла под корни.

За кустом я просидел ещё минут пять. Больше никто не вышел, и следов на мокрой гальке у воды я насчитал два вида: ящеричьи, с длинным хвостом, и ещё какие-то мелкие, с четырьмя пальцами на каждом. Я вспомнил лапки на груди у Моргунов и решил, что это они и есть: ходят сюда пить, значит, и к моему лагерю не зря прибились, вода у них недалеко.

Это уже кое-что. Ящерица ходит сюда не первый день и до сих пор жива. Выживальщики на этот счёт рассуждали просто: если местные звери пьют из ручья и уходят на своих ногах, человеку он тоже сгодится.

Доказательство, конечно, так себе. Если в воде сидит какая-нибудь зараза, она проявится только к утру, и за пять минут ожидания я её не замечу. Только выбора у меня не было: ещё сутки без воды, и мне стало бы всё равно, из чего пить.

Подошёл и набрал в ладонь: гнилью не пахнет. На язык холодная, отдаёт железом. Сделал глоток и минут пять просидел на камне, прислушиваясь к животу.

Живот молчал.

Тогда я пил долго, с перерывами, пока влезало, и влезло в этого парня много: он, видимо, с утра не пил ничего, кроме моря. Потом сел наполнять тару.

Пять литров и три бутылки по полтора, итого девять с половиной. На двоих в такую жару это день, если не мыться и не варить, а варить мне было не на чем. Значит, сюда я буду ходить каждый день, пока не перенесу лагерь ближе. Полчаса туда, полчаса обратно: не самая страшная дорога за водой, у меня бывали хуже. Заодно, похудею.

Канистру пришлось наполнять долго, через узкое горлышко. Бутылки без крышек я наполнил следом и поставил на камень, стоймя. Нести их придётся в обнимку, вертикально, и значит, обратно я пойду медленнее, чем шёл сюда.

Я наклонился над заводью у берега, куда канистра не доставала, зачерпнуть ещё раз, и остановился.

В воде было моё новое лицо.

Парень был молодой, лет двадцати пяти, может, меньше, и смуглый от загара, какой бывает после месяца на солнце. Короткие мокрые чёрные волосы прилипли ко лбу. На щеках темнела ровная щетина дня в три: у меня такая росла бы неделю и клочьями.

Я смотрел на него внимательно: примет вроде шрама или сломанного носа, по которым я бы что-то понял, на лице не было. Лицо как лицо, обычный парень с пляжа. На выезде я бы такому рюкзак не доверил: щёки у парня были круглые и мягкие, такие в походах не нагуливают, и с животом это сходилось.

Ничего не ёкнуло. Я его не знал, и этот парень на меня из воды тоже смотрел как на чужого.

Я потрогал щетину. Под пальцами она была жёсткая и ровная, и я провёл ладонью дальше, по скуле, к уху, чтобы запомнить. Скула у парня была острая, ухо прижатое, и за ним, как и везде, шрама не нашлось. Парень прожил свои двадцать пять лет, ни разу не ударившись головой, а примета у него нашлась одна, и та на руке.

— Ладно, парень, — буркнул я воде. — Будем знакомы. Андрей. Не отвечай, ты тоже Андрей. Я в курсе.

Он в ответ шевельнул губами. Разговорчивый.

Раз уж я сидел у воды, проверил и эту примету. Опустил левую руку в ручей по локоть и потёр пятно мокрой ладонью, потом пригоршней гальки с песком, как будто оттирал мазут. Кожа вокруг покраснела. Пятно каким было, таким и осталось, и галька после него была чистая. Значит, это не грязь и не краска.

Луч, который шёл к запястью, я померил ещё раз. Он лежал на косточке, там же, где я застал его на берегу, и дальше не ушёл ни на волос.

Утром три пальца, на берегу ноль, сейчас тоже ноль. Либо утром я мерил плохо, либо пятно выросло и встало. Оба варианта были так себе.

Пусть стоит дальше, а я буду мерить его каждый вечер.

Поднял канистру, прижал бутылки локтем к груди.

Обратно шёл по засечкам, и каждая была на месте. Пока я сидел у ручья, солнце заметно сползло, и длинные тени от стволов легли поперёк песка до самой воды. По теням я и прикинул: ещё часа четыре света, не больше.

Я шёл с бутылками в обнимку и канистрой в левой руке, а обломок торчал у меня за поясом шорт. Скоро руки стали затекать, и я переложил канистру в правую, а бутылки прижал левым локтем. Так и чередовал до самой опушки, а на полпути сел на песок перевести дух. С полной выкладкой я на выездах ходил дольше и не садился.

Дядя лежал на настиле на боку, как я его оставил. Грудь поднималась. Полотенце под щекой осталось на месте, и это, если подумать, было хорошим знаком: кто дёргается, тот сползает.

Моргуны сидели у кучи, все четверо, столбиками. Канистры на месте не было, потому что канистра была у меня, а всё остальное лежало, как лежало. Свёрнутый тент никто не тронул, и жилет лежал поверх него, как я и оставил.

— Надо же, — протянул я. — Послушались.

Они моргнули. Верить им я по-прежнему не собирался: вещи уцелели, потому что тент им не по зубам, а жилет, видимо, не приглянулся.