Хороший остров I (СИ) - Лиманский Александр - Страница 3

Ближний камень лежал у самой канистры и за это время так и не моргнул. Камень как камень, с прожилкой сбоку, из таких сложен любой берег. Если не знать, кем был этот камень пару секунд назад, то и не скажешь, что он кем-то был.

Тронуть хотелось. Но я даже не стал протягивать руку. Место незнакомое, и что здесь бывает, если потрогать незнакомый камень, я не знал. В лесу чужой гриб на вкус не пробуют. А тут чужого зверя рукой тронуть. Нет уж.

Ладно, Кром. И как ты это объяснишь?

Никак. Пока никак.

Я взял канистру за ручку, не наклоняясь к камню ближе, чем нужно. Потом собрал остальное и перенёс всю кучу шагов на тридцать вдоль берега, туда, где опушка была подальше и камней на песке не лежало вовсе: это я проверил отдельно.

Перед тем как идти в воду, оглянулся. Четыре камня лежали, где лежали.

Хлама у берега меньше не стало, но ближний я уже выбрал, и заходить за остальным теперь приходилось по грудь.

Верёвка метров шести, синтетика: такая не гниёт, на растяжки лучше и не надо. Оранжевый жилет со свистком на шнурке, и свистку я обрадовался больше, чем жилету.

И сине-белый кусок палубного тента, метра два на полтора. На навес хватит, а синее на светлом песке сверху заметят раньше меня. По краю уцелели три буквы названия, «Aur», остальное оторвалось. Всё это ушло к куче.

Остальное качалось дальше: доски, подушки от шезлонгов, что-то белое из буфета. Доски прибьёт само, а за подушками схожу, когда решу, где буду спать.

Пока таскал, в голове крутилась одна мысль: такая махина, как лайнер, от одной волны не потонет. Взрыв? Тогда обломки были бы обгоревшие, а эти чистые. Шторм? Волна на берег шла обычная, а за прибоем море лежало ровно. И почему он исчез бесследно? Или я ошибаюсь и это всё-таки не лайнер?

Я стоял по пояс в воде и спросил вслух, раз уж молчать было глупо:

— Как вы её утопить-то ухитрились, ребята? Они же непотопляемые.

Ответа мне и тут не дали. Зато с берега пискнуло.

Пискнуло тонко и коротко, как резиновая игрушка, на которую наступили. Потом ещё раз. Я обернулся.

Камней на опушке не было. Четверо Моргунов возились на песке на том самом месте, откуда я убрал кучу, и были заняты друг другом. Один толкнул другого лапами в грудь, тот сел на зад и толкнул в ответ. Возились, как щенки, только молча, если не считать писка.

Потом один из них отошёл в сторону и, встав столбиком, раздулся.

За секунду он раздулся вдвое, целиком и без единого вдоха, и стал круглым, как мяч. Лапки остались на груди, а всё остальное, вместе с глазами, стало шаром. И этот шар оторвался от песка, невысоко, ладони на две. Повисел так, покачиваясь, а сдувшись, шлёпнулся на лапы. Второй тут же отошёл на его место и сделал то же самое. Поднялся так же и так же шлёпнулся.

Тут они засмеялись, другого слова у меня не нашлось.

Сухой дробный звук шёл из всех четверых сразу, будто кто-то быстро вёл пальцем по расчёске, и в конце каждый раз короткий писк. Человек так не смеётся, и всё равно это был смех: они кренились, толкаясь, а когда тот, что шлёпнулся, получил от соседа лапой по голове, расчёска затрещала снова.

Я стоял по пояс в воде и смотрел, как звери размером с кошку ржут над тем, что один из них летал.

А мир-то, похоже, не мой. Твари эти волшебные, что ли?

Моргуны на меня не смотрели: играли, толкаясь. К куче никто из них не шёл.

Ладно, смейтесь. Я повернулся к морю за следующей партией.

Заходить я стал левее, где хлам плавал гуще, и посмотрел дальше, за прибой, туда, где волны шли длинными горбами. Утром я там плавал сам, и тогда там не было ничего, кроме досок и оранжевого лоскута.

Теперь там был кусок настила, такой же, как мой: доски на раме, с меня длиной. На нём лежало что-то тёмное.

Я прищурился против блеска, до слёз. Тёмное было человеком: лежал головой ко мне на животе поперёк настила, а ноги по колено были в воде.

Значит, принесло: хлама за прибоем стало больше, чем утром. Я это заметил, когда шёл за тентом, и не подумал, откуда он берётся. Море носило обломки вдоль берега, и настил с человеком приплыл с ними. По крайней мере, так я себе это объяснил.

Настил качнуло, и человек на нём съехал к воде, самую малость, но заметно. Когда волна прошла и настил выровнялся, он остановился. Следующая волна сдвинет его ещё.

Сколько он так лежит, час или минуту, я не знал. Знал другое: с каждой волной его становится меньше на досках и больше в воде, а сам он не держится.

Жив он или нет, отсюда не разглядеть. Но это человек.

Сто метров туда и сто обратно с грузом, на теле, которое запыхалось от трёх заходов за хламом. В прибое утром я испытал свои силы дважды: туда нырком, обратно кувырком. Значит, туда нырком, а обратно посмотрим.

Деваться некуда. Спасать этого бедолагу надо.

Верёвку я взял с кучи и обмотал вокруг пояса, узлом вперёд. Жилет оставил: в жилете под волну не нырнёшь, он выталкивает. Больше брать было нечего.

Первая волна поднялась передо мной в мой рост, и я ушёл под неё головой вперёд, как утром. Прокатило, потянуло за ноги, и всё. Вторая шла следом, под неё тоже. Вынырнул за прибоем и поплыл.

Настил был ближе, чем казался с берега, а человек на нём был ниже, чем минуту назад, уже по пояс в воде. На досках держались грудь и голова, повёрнутая щекой вниз.

Ещё немного, и он свалится в воду, после чего поднять его станет задачей совершенно иного масштаба.

Нужно ускориться. Я поднажал, и в груди сразу стало тесно: дыхания хватало на три гребка из четырёх.

Волна подошла сзади. Я почувствовал, как меня приподняло, и увидел, как его сдвинуло в воду по грудь. Плечи поехали следом. Ещё секунда, и он пошёл всем телом вниз.

Я успел.

Схватил за рубашку на спине, в кулак, и рванул на себя. Ткань затрещала, но выдержала, и он остался на настиле.

Передо мной лежал худой мужик лет пятидесяти пяти, с наполовину седой бородой. Рубашка на нём была пляжная, в цветах, и шорты. По такой одежде понятно, что в воду он попал с палубы. Жилета не было, обуви тоже. Он лежал щекой на досках, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом, и на мой рывок не отозвался ничем.

Живой ли он, я проверять не стал: в воде этого не делают. На берег, а там всё остальное.

Затащить его на настил целиком я попробовал один раз и бросил: тот ушёл под воду от веса мужика, стоило мне навалиться сверху. Двоих не держал. Значит, он лежит на настиле, а я толкаю.

Только его на настиле надо было ещё удержать.

Размотав верёвку с пояса, я продел её под его руками поперёк груди и дважды обвёл вокруг рамы с той стороны, где рама была целой. Узел вязал под водой, на ощупь, и завязал такой, какой вяжут на найденном, когда тащат его по склону: затянуть легко, развязать одним рывком. Голову повернул щекой на доски, ртом в сторону, чтобы дышал, если дышит.

Потом встал за настилом и, взявшись за раму, заработал ногами.

Настил шёл тяжело, но шёл. Длинные волны подталкивали в спину, и я ловил каждую, толкая сильнее на подъёме. К середине пути ноги отяжелели, воздух я хватал ртом и толкал только на выдохе: на вдохе сил не оставалось. Берег приближался, полоса белого перед ним тоже.

Перед прибоем я остановился и повис на раме.

Настил перед прибоем отпускают. Это правило я утром проверил на собственном плече, и оно было верное. Только отпустить я не мог: на настиле лежал привязанный человек, и без меня его бы перевернуло и накрыло вместе с досками.

Значит, идём с настилом: сзади, за раму, чтобы доска била куда угодно, только не по мне, и на спине у волны, пусть несёт сама.

Я ждал. Большая прошла под нами, подняв и опустив, и не сломалась: до мелкого ей оставалось ещё метров десять. Следующая поднималась за спиной. Я оттолкнулся и пошёл вместе с ней, держа раму обеими руками и вытянувшись за ней.

Волна подхватила настил и понесла, и полсекунды всё шло правильно.

Потом она сломалась. Настил встал дыбом, раму вырвало из рук, и доска пришла мне ребром по правому плечу, по утреннему синяку. Правило про настил сработало и второй раз. Меня накрыло, я закрыл голову руками и считал; на счёте четыре достал ногами дно.