Тень в паутине (СИ) - Распопов Дмитрий Викторович - Страница 31

— А ты тоже можешь его переписать по памяти?

Ученик безразлично пожал плечами, затем открыл рот, чтобы ответить, но тут же спохватился.

— Э-э-э, нет, никаких Ватиканских кодексов! — отрезал он, — сначала обучение у лучшего мастера горы изографии, как вы мне уже обещали, потом доступ во все библиотеки всех монастырей, а только потом, я подумаю, переписывать вам Ватиканский кодекс или нет.

— Я передам игуменам, — не своим голосом пискнул отец Филофей и с такой скоростью бросился в свой кабинет, что все братья изумлённо смотрели ему вслед и затем переводили укоризненные взгляды на Ученика, поскольку явно из-за него, уважаемый старец повёл себя столь неподобающим образом.

Не стало удивлением для меня, что через пару дней меня провели в Великую Лавру, завели в большой зал, где сидело восемнадцать древних старцев, двух из которых я уже знал и устроили мне допрос с пристрастием, что ещё я видел и читал в своей жизни и когда я стал перечислять то количество библиотек и текстов, что прочитал, в том числе на арабском языке, иврите и арамейском, что многие стали хвататься за сердце, когда узнали, что я читаю и говорю ещё и на этих языках. Так что приходилось даже прерываться, чтобы они вышли, подышали свежим воздухом, но я сразу старым скупердяем поставил свои условия, что если Александрийский кодекс я по собственной глупости пообещал почти забесплатно, то за всё остальное им придётся платить, причём не золотом, а знаниями. На этой фразе я не понял, почему они гнусно стали улыбаться, ну или мне так показалось в свете свеч, уже довольно темно было, но по итогу почти четырёхчасовой встречи мы договорились, что я дописываю текущий кодекс, затем мне предоставляют лучшего мастера изографа Афона и я забрасываю все дела, кроме обучения иконописи и только после завершения обучения у него, потом пишу им всё, что они мне дадут из составленного ими списка, после моего опроса.

Ударив по рукам, мы довольные друг другом разошлись, и я поспешил в Ксенофонт, поскольку на дворе была уже кромешная темень.

Когда за Учеником закрылась дверь, в зале на некоторое время воцарилась тишина.

— Братья, мне одному кажется, что сейчас произошло лучшее, о чём мы могли только мечтать? — наконец нарушил её один из игуменов.

— Меня больше тревожит не это, — покачал головой старец из Иверона, — меня тревожит то, что он может уехать, и мы потеряем то, что хранится в его голове.

Несколько человек согласно кивнули.

— Арабский, иврит, арамейский… — кто-то из игуменов пробормотал в тишине, — у меня есть тексты на арабском, которые никто не мог перевести.

— Они есть у всех, отче, — тут же ответили ему с другого конца стола.

— Тогда предлагаю уже сейчас решить, что ему делать дальше, после окончания переписи Александрийского кодекса, — сказал первенствующий старец из Лавры.

— Сначала Ватиканский кодекс!

— Нет, сначала сверка с ним библиотек, это важнее, мы сейчас и так тонем в проверках, а если текстов будет ещё больше, это даст нам работы даже не на годы, а десятилетия вперед!

— Я предлагаю архивы!

— Я за письма патриархов!

— Я за императорские указы!

Через несколько минут спорили уже все, перекрикивая друг друга, кроме молчаливого отца Филофея, который сидел молча и улыбался.

— А ты Филофей чего притих? — поинтересовался у него один из старцев, видя такую разницу поведения по сравнению с остальными игуменами.

Тот поднял взгляд.

— Больше всего меня веселит в этой истории, что он только что обменял несколько месяцев или даже лет своей жизни на уроки иконописи и ещё при этом ушел с полной уверенностью, что нас обыграл.

За столом тут же раздались смешки, поскольку так оно и было, широкую улыбку Ученика, явно очень довольного собой, когда он выходил из зала, не мог не увидеть только слепой.

12 ноября 1464 A. D., Святая гора Афон, монастырь Великая Лавра, Османская империя

Это было моё второе посещение самого древнего и крупного монастыря горы Афон, но в первый раз я толком ничего не успел рассмотреть, поскольку прибыл сюда уже в сумерках и почти сразу попал на совет игуменов. Теперь же, едва я закончил переписывать Александрийский кодекс, меня без промедления пригласили в Великую Лавру на встречу с мастером, который должен был обучать меня изографии. Вызвался проводить меня отец Христофор, который теперь шёл рядом и время от времени косился в мою сторону.

Дорога постепенно поднималась вверх по склону, пока впереди наконец не показались стены Великой Лавры. Я невольно замедлил шаг, чтобы лучше рассмотреть монастырь. После Ксенофонта и особенно Дохиара он выглядел чем-то совершенно иным. Дохиар, где монахов было не больше десятка, а многие постройки давно нуждались в ремонте, теперь казался небольшой прибрежной обителью. Даже более благополучный Ксенофонт на фоне того, что я видел перед собой сейчас, выглядел весьма скромно.

Высокие стены охватывали целый комплекс зданий, за ними поднимались башни, корпуса келий, склады, мастерские и, конечно же, огромный собор, возвышавшийся над всеми остальными постройками. Монастырь занимал такую площадь, что больше напоминал небольшой город, чем обычную обитель.

Чем ближе мы подходили к воротам, тем больше становилось людей вокруг. Послушники несли корзины и связки дров, трудники разгружали поклажу, доставленную с пристани, а монахи руководили работами или спешили по своим делам.

— Впечатляет? — усмехнулся отец Христофор, заметив мой взгляд, устремлённый на купол собора.

— Я видел и побольше, — пожал я плечами, — но да, впечатляет.

Впрочем, лукавил я скорее для собственного успокоения, поскольку даже мне было очевидно, что передо мной не просто один из монастырей Святой Горы. Здесь чувствовалось, почему уже многие поколения Великая Лавра считается главным монастырём Афона.

За воротами нас уже ждали. Молодой послушник с поклоном повёл нас через двор, мимо собора, к низкому каменному строению у восточной стены. Внутри пахло яичным желтком, уксусом, толчёным камнем и ещё чем-то кисловатым, и древесным, чего я не распознал. Вдоль стен стояли доски разной величины, одни загрунтованные и белые, другие уже с проступающими ликами, на длинных столах лежали раковины с краской, пучки кистей, ступки и куски минералов, которые ещё предстояло растереть.

В дальнем углу, в пятне света из узкого окна, сидел в кресле глубокий старик. Он был так худ и неподвижен, что я принял его за спящего, но когда отец Христофор кашлянул, голова старца чуть повернулась.

— Привёл? — голос был сухой, словно шелест листьев.

— Привёл, отец Каллист, — отец Христофор подтолкнул меня вперёд, а сам отступил к двери и перекрестившись, вышел. Я оставался жить в Великой Лавре на всё время обучения изографии и при этом получал полный доступ к огромной библиотеке Великой Лавры, всё как мне и было нужно.

Я подошёл ближе к старику и поклонился. Старец смотрел мимо меня, и я понял, что глаза его почти не видят. Руки на коленях мелко дрожали, пальцы были скрючены так, что было понятно, что кисти он давно уже не держал.

— Подойди ближе, отрок. Дай я тебя разгляжу, как смогу, — попросил он и я просто опустился перед ним на колени, и подставил своё лицо под его руки.

Он протянул дрожащую руку, коснулся моего лба, носа, провёл по скулам, но задержался на подбородке.

— Молодой, — удивился он, — мне говорили, что молодой, но не настолько. Сколько тебе лет?

— Тринадцать, отче.

— Странно, молодое лицо и такие старые руки, — он попросил поднять меня руки, и я подставил свою ладонь, под его тонкие пальцы.

— Рука воина, — без колебаний сказал он, — кисть конечно удержит, но сначала ей придётся забыть, что она умеет убивать.

Я молчал, а старик ещё немного подержал мою ладонь и отпустил, прежде чем представиться самому.