Эльфийский маскарад (СИ) - Лисицин Евгений - Страница 4

Суббота началась с хруста в пояснице и запаха гренок. Туристический коврик за две ночи научил меня одному: в двадцать семь лет спина уже не расходный материал, а ограниченный ресурс. Я полежал, прислушался к шкворчащим звукам на кухне и вспомнил сегодняшнюю ночь. Девушка спала как убитая, её не мучили ни совесть, ни маленький мочевой пузырь.

Будем считать, что она достаточно отдохнула, значит, пора вытрясти из неё ответы.

Гостья обнаружилась у плиты. Гренки она жарила уверенно, с идеально прямой спиной, любая девушка в спортзале позавидовала бы такой осанке. Мой хлеб таял на глазах вместе с остатками сыра и масла. Серебряные волосы она собрала в небрежный узел, но даже так он смотрелся лучше любой парикмахерской укладки.

— Доброе утро, — сказал я и сел за стол. — Ты обещала разговор.

— Обещала потом. — Она сняла гренку и торжественно положила её на тарелку. — Но начнём, пожалуй, сейчас, ибо вопросы распирают тебя, как пар котёл. Спрашивай.

Я ещё ночью, лёжа на коврике, прикинул, что хочу спросить. Когда жизнь превращается в хаос, лучший способ упорядочить его — составить список, а это я умел лучше всего.

— Первое. — Я загнул палец. — Кто они такие: мой сосед, кассирша, начальница и те, хм… кого я встречаю на улице?

— Народ Покрова. Ешь, пока горячие. — Она села напротив и подвинула мне тарелку с гренками. — Давным-давно наш мир пал. Он звался Заграньем и был прекрасен, а потом пришли твари, и он кончился. Те, кто уцелел, бежали сюда, к людям. Орки, гоблины, гномы, эльфы, зверолюды… Народов много, беда одна: идти им некуда, за спиной руины.

— И они прячутся под масками? — сделал я логичный вывод, хрустя гренкой. Вкусно, блин!

— Под личинами. — Она подняла палец, напомнив учительницу. — Личину даёт Покров, укрывает их от ваших глаз. Ты видел кассиршу зелёной? Значит, узрел её без личины, для всех прочих она просто усталая женщина и никто другой.

Я жевал гренки. Страшный рассказ в её исполнении звучал буднично, как сводка погоды. Наверное, для неё это и есть обыденность.

— Личина не бесплатна, — продолжала она. — Покров стар и голоден, за каждую маску он берёт плату маной, силой жизни, если по-вашему, и она отливается в монеты. Когда они заканчиваются, — она провела ладонью перед своим лицом, сверху вниз, и мне почему-то расхотелось доедать, — маска спадает прямо посреди улицы, посреди службы, посреди свадьбы, Покрову всё равно.

— Погоди. — Я отложил вилку. — То есть все они постоянно платят за свою личину, как за съёмную квартиру?

— Не знаю, что такое съёмная квартира, но по глазам вижу, понял верно, — важно заявила незваная гостья. — Не заплатил — выселяют, только выселяют из человеческого лица.

Я вспомнил Зину, её застиранную жилетку и то, как бережно она укладывала в пакет банку варенья. Она проработала в том магазине кучу лет и, выходит, каждый месяц ещё и платила за право стоять на той кассе с человеческим лицом? Весёленькая арифметика!

— И сколько стоит лицо? — задал я следующий вопрос.

— Простая личина потянет монет двадцать за лунный круг. Для богатых родов это пыль, для зелёной за кассой — немалые деньги, — эльфийка сказала это просто, как факт, и от этого стало только гаже. — Потому низовые копят, занимают, бьются за каждую монету. Деньги добываются двумя путями: работой у тех, кто ими богат… и охотой.

— Охотой на кого? — Мне вновь стало неуютно.

— На тварей. — Она посмотрела на меня поверх чашки. — Тех самых, что съели наш прежний мир. Покров изранен, Александр, грань меж вашей землёй и той истончается и рвётся, а сквозь прорехи лезет голодный мрак. Когда тварь убивают, её мана стекается и стынет монетами. Такова цена и такова добыча.

— А много в городе тех, кто носит личины? — Я доел третью гренку. Обычно еда меня радовала, но сейчас было не до неё.

— Не знаю, сложно объять необъятное, — обронила она между двумя глотками чая. — Город у вас особенный, народ сюда стекался издавна. Не каждый, кого ты встречаешь за день, обычный человек. Привыкни к этой мысли дома, чтобы не дёргаться на улице.

Вот теперь пазл начал потихоньку собираться. Пермь была заполнена носящими маски беженцами, и они платили за личины монетами из маны. А ещё существовали дыры в реальности, из которых лезли монстры, уничтожившие тот мир. Твою ж мать!

В другой ситуации я бы, пожалуй, добровольно сдался в психушку, но девушка передо мной казалась слишком реальной, она жарила гренки и источала приятный цветочный аромат. Если галлюцинации зашли настолько далеко, мне уже не помочь.

Другой вариант… она говорит правду, и я вляпался по самые уши.

— А я? Зачем в этой схеме я? Ты сказала, что за правдивые глаза убивают. — Я перешёл к самому неприятному.

— Про «убивают»… — Она отставила чашку, и впервые за утро в её голосе мелькнуло что-то похожее на неловкость. — Ну, вчера я тебя немного припугнула, для первой ночи страх полезнее правды, меньше наделаешь глупостей.

— То есть меня не убьют? — уточнил я на всякий случай.

— Не спеши радоваться. Твои глаза для загранников страшнее ножа: одна болтливая душа может снять тысячи масок, поэтому видящих боятся и сторонятся. Но их ещё и ценят. Видящий редок, как самородок. С ним говорят, с ним торгуются, его берегут, если он, конечно, свой.

— Что-то в этом «если» мне не нравится, — пробормотал я.

— Правильно не нравится. Только чужой народ — не главная твоя беда, Александр. Хуже всего свои. Есть люди при власти, они знают о народе часть правды и собирают видящих, как оружие, в арсенал. Попадёшь в их списки — исчезнешь из всех остальных. От людей прячься в первую очередь. И с народом брататься не спеши: кому открыться и когда, решать будем вместе. Не сегодня.

— Ну класс! От своих прятаться, с чужими договариваться. Вот так влип! — Я откинулся на спинку стула и потёр лицо ладонями.

— Привыкай, вы теперь соседи по тайне. — Она отсалютовала мне чашкой с чаем.

— Ладно, посмотрим. — Я отодвинул пустую тарелку. — Только зачем я тебе?

Она помолчала, взяла со своей тарелки последнюю гренку, посмотрела на неё и положила обратно. Первый раз на моей памяти еда её не заинтересовала.

— Покров — не волшебство из сказки, — сказала она наконец. — Его надо вести, чинить, поддерживать, для того и нужны мы, Хранительницы, семь названных сестёр. Пока старшие держали Покров и грань, остальные учились. Я седьмая, Александр, самая младшая, меня возвели за седмицу до конца, и я толком не успела выучиться. Потом Загранье пало, мои сёстры сгинули с ним, остался Покров да одна я при нём.

Я вдруг сообразил, что передо мной сидит не всемогущая сущность с закидонами, а стажёрка, которую оставили одну на заводе, где нельзя остановить реактор, а как он устроен, не объяснили. И стажёрка эта держится уже очень давно.

— Сколько ты держишь это всё? — вопрос прозвучал тише, чем я рассчитывал.

— Я долго спала. Сил не осталось, и я легла в сон, а Покров работал сам, по старой памяти. А знаешь, что я увидела, когда проснулась? Хозяйство ветшает, личины дорожают, грань рвётся даже там, где держалась веками, а народ мой платит и молчит, потому что спросить не с кого. — Она подняла на меня глаза, и в них проступило сильнейшее смятение. — С кого спросить теперь есть, но одной Хранительнице без сил нужны руки, ноги и сердце, которому можно верить, нужен защитник. Я искала целый месяц и нашла тебя.

— Из всего огромного города ты выбрала меня, простого менеджера по закупкам? — не поверил я.

— Того, кто не бросил старушку в беде, — поправила она. — Твоя специализация тоже пригодится: считать ты умеешь, а Покров, как ты бы выразился, давно ждёт сверки.

— А если бы я, как все, прошёл мимо? — Эта мысль царапала меня со вчерашнего вечера. — Ну, торопился бы сильнее или шёл бы расстроенный, злой и не обратил на тебя внимания?

— Искала бы дальше. — Она пожала плечами совсем по-человечески, без всякого величия. — Месяц, год, десять лет… У меня достаточно терпения и нет вариантов, Александр.