Системный Кузнец XVIII (СИ) - Шимуро Павел - Страница 9

Это «да» было мне знакомо. Точно так же, без спора и раздумий, оно пришло на кладбищенской дороге, когда молодой наёмник со сломанной рукой просил его отпустить. Тогда я забрал его Ци целиком, и от того, как легко она вошла в меня, испытал удовольствие. Сейчас было похоже: Щепка спрашивал про убийц Тито, а мне на миг стало приятно представлять, что до них можно дотянуться рукой. Обещать мальчишке месть с таким чувством внутри я не хотел.

— Я ещё приду, — сказал я, положив ладонь ему на плечо. — И Ульфа приведу. Про Клару с Бьянкой тоже стану спрашивать.

На его вопрос я так и не ответил. Щепка постоял, затем отступил к Терезе. Я пошёл по улице и через несколько шагов услышал за спиной, как Тереза осторожно задвинула засов.

Шёл я быстрее, чем нужно. Всю дорогу сюда я представлял, как Щепка обрадуется, как мы заговорим о кузне, о Бухте, и он хоть немного станет прежним. Вышло иначе. Обрадовался он — это да, вцепился так, что не оторвать. А потом сидел за столом, ровным голосом рассказывал, как умирали люди, и вздрагивал от полена. Прежний Щепка задавал вопросы про металл. Этот спросил про месть. Страха в нём было много, а под страхом я видел злость, тихую и взрослую, которой у мальчишки его лет быть не должно.

Это давило, хоть я и понимал: вины моей тут нет. Уехать из Бухты мне было нужно, а взять ребёнка туда, куда я ехал, я не мог. Тито дал слово беречь его и сдержал, как умел, — встал у колодца. Так сложилась жизнь, и никакой кузнец её не перекует. Всё это было правильно и разумно, но легче от этого не становилось.

К воде дорога шла под уклон. На спуске я заметил, что всё это время сжимаю кулак, и разжал пальцы: ногти оставили полукруги на ладони. Чёрная черта от клейма Виго всё ещё держалась у ногтя. Я потёр её разок и остановился. За Моррой меня ждала Берта. Вексель Виго, который она зимой выкупила у цеха, должен был попасть на тот же Совет, где Ланцо собирался перечеркнуть последнюю волю мастера; пока я мог сделать для Берты хотя бы это.

Кожевенный мост я перешёл без задержки. Оцепление сняли ещё вчера, и, как и вчера вечером, стражник у схода взял мостовой медяк, почти не подняв глаз. А позавчера живого Виго нам пришлось переправлять через реку на лодке, в обход людей со списками. Теперь по настилу катили телеги, и никто не останавливал даже больных. Я некоторое время смотрел с моста на течение Морры, потом пошёл через Заречье к Земляному Валу.

За Валом воздух пах углём. Между штабелями виднелся двор Берты: железом обшитая стена дома, канава у ворот, навес Мартена, от которого после вчерашнего остались столбы да голые стропила: доски ушли на гроб. Соседняя плавильня гудела за глухой стеной. Солнце уже сползло к крышам, и между штабелями легли длинные тени.

Ульф сидел под этими стропилами над тележным колесом, положив его боком на два чурбака. Сидел он ко мне боком, и ещё от канавы я увидел, как он от старания высунул кончик языка. Рядом стоял Мартен с баночкой смазки, недовольно щурясь на втулку ступицы. Ульф заметил меня, только когда старик поднял голову.

— Держи ровней, — сказал Мартен вместо приветствия. — Перекосишь втулку — заново сбивать придётся.

Ульф втянул язык и посмотрел на меня с улыбкой, словно я застал его за чем-то очень важным. Возле его ноги стояла корзина, которую он вчера выстлал паклей для Пыха. Зверёк свернулся внутри тёмно-рыжим комком, снаружи тлел кончик хвоста. После моего прорыва на девятую ступень он выгорел почти целиком, помогая удержать мой Огонь; теперь шерсть у него понемногу светлела, и видеть это было приятно.

Я вспомнил про свёрток, который Марта с кухни «Трёх Балок» сунула мне утром.

— Марта велела передать, — сказал я, протягивая его Ульфу. — Семечки Пыху, лепёшка тебе. И чтобы сам ел, а не всё мыши скармливал.

Лепёшка за день помялась, зато семечки остались в отдельном узелке. Ульф принял свёрток обеими руками, осторожно развернул и высыпал несколько семечек возле корзины. Пых приоткрыл глаз, сунул нос наружу и потянул одно к себе, не вылезая.

— Ульф ел, — серьёзно ответил великан. — Пых тоже ел. Только мало, ему много пока нельзя.

— Ел он, за двоих, — буркнул Мартен. — А колесо мне племяш с утра прикатил. Вчера я его за ступицу выбранил, так он мне: раз ты, дядька, такой знаток, сам и мажь.

Ульф склонился к ступице и вдруг произнёс уже совсем другим голосом:

— Виго ушёл совсем, Кай. Ульф утром смотрел и возле дома тоже. Тут теперь тихо.

У могилы вчера Ульф видел, как дух мастера исчез. Для меня двор и сейчас оставался полон его следов: верстак под стропилами, у которого мы с Алексом тянули медь для проводника его сердца, открытая дверь дома, из-за которой он когда-то хрипло велел Берте пустить нас во двор. Ульф видел и другое, недоступное мне, и я поверил ему сразу: в своих мёртвых он пока не ошибся ни разу. Стало немного легче.

— Я сегодня был у Щепки, — сказал я Ульфу. — У Терезы на Рыбном конце. Он здоров, только напугался тогда крепко. Хочет тебя увидеть.

Ульф выпрямился так быстро, что колесо покачнулось. Мартен тут же прижал его ногой.

— Пьетро? — переспросил Ульф. — Ульф к нему сходит. Ульф ещё рыбку вырежет, он раньше любил.

Мне пришлось немного подождать, пока великан успокоится и вернёт колесо на чурбаки. Я пообещал показать дорогу, а сам направился к открытой двери дома. Мартен вслед коротко сказал, что Берта внутри, и снова принялся учить Ульфа, куда класть смазку.

В комнате стало просторнее. Лежанку Виго после похорон убрали, и на её месте у стены светлел прямоугольник невыцветшей побелки. Полка над столом тоже опустела: ручник, который там лежал, вчера я сам воткнул рукоятью в землю у изголовья могилы. Я посмотрел на пустую полку и только потом заметил Берту.

Она сидела за столом у окна. Перед ней на сложенной тряпице лежала стальная головка подбоя, уже очищенная от ржавчины, и Берта примеряла к ней новую деревянную рукоять, проверяя, как та входит в отверстие. Вчера вечером, когда я отдал ей двадцать золотых за клеймо Виго, она первым делом вспомнила этот инструмент: ради лечения мастера и его долга подбой пришлось заложить меднику с Рудной пристани. Выходит, с утра она успела сходить на пристань и выкупить его.

Берта подняла глаза и вернулась к работе. Я сел на лавку напротив, к тому краю стола, где вчера лежал кошель с золотом. Из-под её локтя выступал край сложенного листа. Вексель Виго она когда-то хранила под половицей, пряча даже от тех, кому доверяла. Теперь подлинник был у неё под рукой.

Я рассказал о визите к Ланцо. Передачу клейма он внёс на рассмотрение Совета, но сам предложит её отменить. У цеха есть прежняя запись, по которой Виго умер на день раньше, чем продиктовал свою волю. Аврелий, писарь Приказной Избы, видел мастера живым позже этой даты и занёс настоящий час смерти в погостную книгу. На Совете придётся добиваться, чтобы старшины прочли обе записи рядом. Берта слушала, не поднимая лица; подбой то входил глубже в рукоять, то останавливался, пока она проверяла посадку пальцем.

— Двор Ильзе они тоже будут отдавать на том же заседании, — добавил я. — Ланцо сказал об этом прямо. Поэтому на Совете нужен твой вексель. И ты сама, Берта.

Она остановилась. Я объяснил, зачем пришёл. Зимой, когда Виго лежал здесь больной, цех продал ей его долг — больше сорока золотых. После его смерти бумага никуда не делась. Если старшины признают, что Виго умер позже, чем записано в цеховой книге, им придётся решать, кому достанется двор умершего должника и как быть с тем, кому этот должник остался должен. А должен он остался ей. Утром Ланцо выставлял и выписку Аврелия, и лист передачи так, будто мы сами себе всё написали. С векселем такое не пройдёт: его Берте продал сам цех, своей рукой и под своей печатью.

— Деньги мне без надобности, — сказала Берта, не поднимая головы. — Я его не за деньги выхаживала.

— Знаю. Только если бумага пролежит у тебя, двор тихо уйдёт Ильзе, и деньги за него возьмёт цех. Тот самый, что записал Виго в мёртвые, пока он у тебя за стеной кашлял.