Системный Кузнец XVIII (СИ) - Шимуро Павел - Страница 2

Пока она одевалась, я умылся над лоханью в углу, поливая себе из кувшина с полки. Вода за ночь остыла; на дне кувшина плавала тонкая щепка, видимо, отколовшаяся от полки. Я выловил её пальцем и долго держал, прежде чем положить возле мыла. За спиной Эйра затягивала наруч на левом запястье, закрывая старый ожог. Вчера вечером она оставила его открытым и сама положила ладонь мне на колено. Я заметил, что смотрю на ремешок, и повернулся к столу под окном, в двух шагах от кровати. Там под сложенным полотном лежали бумаги Виго и его клеймо, завёрнутое в тряпицу.

Лист передачи клейма немного покоробился от сырости, которую набрал у Приказной Избы. Я разгладил его ладонью, проверил, хорошо ли читается оттиск, затем развернул выписку Аврелия. Писарь указал, когда Виго явился живым и когда умер после передачи клейма; печать Избы сохранилась целой. С этими бумагами я собирался идти к Ланцо, старшине кузнечного цеха. Если передачу признают, мне достанется мастерский разряд Виго, и год мелких заказов, назначенный после пробы, наконец закончится, толком не начавшись. После Ланцо я собирался на Рыбный конец к Щепке, я обещал Энрике прийти к мальчишке днём, а оттуда за Вал, к Берте и Ульфу. Я снова сложил листы, отделив печать мягким куском ткани, и убрал за пазуху.

— Ты сразу в Дом Цехов пойдёшь? — спросила Эйра, подходя к столу. Она остановилась рядом и посмотрела на клеймо, которое я ещё держал в руке. — Я могу проводить тебя. Или подождать в приёмной, пока ты будешь говорить со старшиной.

— Сначала позавтракаем, — ответил я и завернул клеймо. — А к Ланцо я схожу сам. Мне нужно добиться, чтобы бумаги приняли и внесли передачу в книгу. Как вернусь, расскажу, что он решил.

Я замолчал и посмотрел на неё. Свет из щели в ставнях лёг ей на скулу, волосы она ещё не убрала, и я поймал себя на том, что разглядываю её лицо, как в первый раз. Красивое лицо, резкое, будто высеченное ветром с её Гряды. Вчера она отказалась от двора, который предлагала ей Ильза, отказалась, потому что не захотела строить своё на чужой смерти, и вернулась ко мне. Я был ей за это благодарен так, что словами не выразить. А рядом с благодарностью сидела тревога: вернулась она к человеку, про которого знает меньше половины.

Я взял её лицо в ладонь, провёл большим пальцем по щеке и поцеловал в губы.

— Я рад, что ты со мной, — сказал я тихо, не убирая руки. — И больше не стану пропадать так надолго, чтобы ты сидела здесь одна и не знала, живой я или нет. Обещаю.

Глаза у неё загорелись, и она уже открыла рот, чтобы ответить, но я продолжил:

— И ещё. Помнишь, я говорил, что пробу ты выбьешь себе сама, а я лезть не стану? Я тогда думал, что так правильно, что любая моя помощь отнимет у тебя твою победу. А вышло, что ты одна ходила по чужим дворам и договаривалась с Ильзой, пока я смотрел со стороны. Хватит. Отныне я буду просто тебе помогать. Не спрашивая, нужно ли, и не дожидаясь, пока попросишь. По-моему, мужчина рядом со своей женщиной так и должен делать.

Эйра долго смотрела на меня, не мигая, потом чуть прищурилась, и в уголках губ появилась улыбка.

— Не спрашивая, значит, — повторила она негромко, будто пробовала слова на вес. — Смотри, Кай. Я запомню.

Брать её с собой мне не хотелось, и причину я понимал сам. Про ворота Эйра ещё не знала. Вчера я вернулся ночью, она уткнулась мне в плечо и сказала, что я пахну дымом, а я ответил, что за Валом всё пахнет дымом. Про гвоздь и клеймо на двери Дома Цехов не сказал ни слова. Если Ланцо заговорит о воротах при ней, объяснять придётся сразу всё, а к этому я готов не был. Узнает она всё равно, и скоро: про ворота в Ряду наверняка уже говорят, к вечеру слух доберётся и до «Трёх Балок». Я это понимал. Просто хотел, чтобы она услышала всё от меня, вечером, спокойно, а не в кабинете старшины между двумя его вежливыми фразами. И понимал заодно, что пять минут назад пообещал ей не пропадать, а сам уже решаю, о чём ей пока не говорить.

Эйра забрала со скамьи полотенце и повесила его сушиться на спинку табурета. Я уже взялся за дверь, когда она окликнула меня и протянула пояс, оставленный на сундуке. Я глянул вниз: рубаха висела поверх штанов навыпуск, пояса на мне и правда не было. Кошель с Древним Камнем висел под рубахой на шнурке со вчерашнего вечера, я с ним и спал, и его привычная тяжесть, видимо, убедила меня, что я одет полностью. Пришлось вернуться. Эйра придержала дверь, пока я застёгивался, и мы спустились вместе.

Внизу, в общей зале у кухонной двери, нас встретила Марта, кухарка «Трёх Балок». Сразу за стол она нас не пустила: сначала оглядела меня с головы до ног, как мать оглядывает сына, заявившегося домой под утро, и под этим взглядом я почувствовал себя провинившимся мальчишкой. Она стояла у печи с длинной деревянной лопатой, на краю лопаты дымилась лепёшка, и кухарка сперва перенесла её на доску, тщательно проверила корку, затем повернулась ко мне.

— Живые явились, стало быть, — проговорила она сердито, вытирая ладонь о передник. — По три ночи где-то ходят, а потом садятся с таким лицом, будто их вчера как положено ужином накормили и спать уложили. Я вам кашу держала, мастер Кай. Держала, пока она к горшку не приросла, а смотритель с меня ещё и за лишний уголь спросил, будто я для себя топила.

Я сел на скамью, и она тут же поставила передо мной миску. Каша ещё шевелилась от жара; в углублении возле края медленно таял кусочек масла. Марта пододвинула к Эйре лепёшки и достала с полки большую плошку, которую в последние дни ставила Ульфу. Уже зачерпнула ковшом, когда я напомнил, что великан остался за Моррой у Берты.

— Слышала я, — отозвалась она, задержав ковш над плошкой. — Пепельный ваш вчера сказал. У женщины горе, здоровяк при ней остался, дело хорошее. Только он там сам-то ест? За чужим присмотрит, а о себе забудет. Я ему с вами заверну, когда пойдёте. И для его угольной мыши семечек положу.

Пустую плошку Марта так и оставила на столе. Алекс сидел у стены с кружкой, рыжие волосы связаны кое-как, под глазами тёмные круги; на вопрос, сколько ему каши, он показал пальцем середину миски. Марта посмотрела на его осунувшееся лицо и молча налила до краёв. Спорить он не стал. Поднял на меня глаза, задержал взгляд на секунду дольше обычного и снова уткнулся в кружку. Вчера в лодке он сказал, что мы с ним теперь стоим совсем рядом, и я до сих пор не решил, как к этим словам относиться. Может, он и сейчас что-то почуял после моей ночи? Хотя вряд ли: связь между нашими Системами оживает, когда мы работаем над одной вещью, а в остальное время молчит. На всякий случай я занялся кашей.

Торн вошёл, когда я почти доел. Прихрамывал он ещё заметно, хотя сапог на повреждённой ноге сидел свободнее вчерашнего. До стола добрался молча, отодвинул скамью бедром и устроился рядом с Алексом, положив правую руку на край доски. Я посмотрел на неё и замер с ложкой возле миски. Пальцы лежали чуть согнутыми, большой был отведён в сторону; на ногте указательного виднелась светлая полоска, а возле сустава проходила складка кожи. Потом Торн повернул предплечье, и я увидел, как утренний свет скользнул по древесному волокну.

— Забрал всё-таки? — спросил я, положив ложку. — У Дитмара? Когда успел, ты ведь вчера еле по лестнице поднялся.

Торн посмотрел на кисть с нескрываемым удовольствием и немного подтянул рукав, показывая край кожаного крепления.

— Дитмар её с учеником ещё днём прислал, пока мы за Валом Виго хоронили, — объяснил он. — Смотритель у себя за конторкой держал. Я вечером спустился горячей воды для ноги попросить, он мне свёрток и отдал. Я резчику мерку оставил до всей этой истории с подвалом, вот он и закончил. Велел пока носить понемногу, чтоб ложе к культе притёрлось. А как смогу к нему дойти, ещё подгонит.

Он сам протянул руку, когда заметил мой взгляд, и я повернул её ближе к окну. Работа была хорошая, очень хорошая: Дитмар вырезал даже маленькую неровность возле основания большого пальца, перенесённую, должно быть, со здоровой руки Торна. Крепление пока держалось на ремнях. Пальцы составляли с ладонью одно целое, и я вспомнил, что металлические части обещал сделать сам, когда у нас появится место для работы.