Призрак Сталинграда 6 (СИ) - Дамиров Рафаэль - Страница 2

— Во всяком случае, это куда разумнее, чем лезть в восстание и ждать, когда нас всех повесят.

Несколько секунд никто не отвечал.

— Подло это, Бруно, — сказал Ростовцев. — Фогель ведь тебе товарищ.

— Товарищ? — Кранц коротко хохотнул. — Какие здесь товарищи? Тут каждый за себя. Пора бы уже понять.

Он оглядел остальных и пожал плечами.

— Хотите молчать — молчите. Ваше дело. А я молчать не стану. Вернёмся — всё расскажу Бреннеру. И про Фогеля, и про склад, и про то, что вы тут задумали. Слово в слово.

Штайн поднял на него глаза.

— Тогда Бреннер узнает и про автоматы.

— Конечно, узнает, — ответил Кранц. — Я же сказал: всё.

Он поднялся, отряхнул с колен кирпичную пыль и посмотрел на Рудольфа.

— Спасибо, Фогель. Может, ты того не хотел, но дал мне хороший шанс выбраться отсюда.

Кранц ещё не успел повернуться к выходу, когда за его спиной поднялся Штайн.

Здоровяк Густав сгрёб Кранца, развернул и прижал спиной к стене. Обеими руками стиснул ему шею. Приподнял.

— Гу… Гу-у-у… — пытался ещё молить Кранц.

Но потом захрипел и забился, засучил ногами в воздухе. Вцепился пальцами в запястья здоровяка, попытался разжать их, потом принялся царапать. Лицо быстро налилось кровью, глаза выпучились.

Ростовцев дёрнулся было подняться, но всё-таки остался на месте. А Штайн не отпускал. Кранц ещё некоторое время бился, но движения его становились всё слабее. Наконец, руки повисли вдоль тела.

Штайн подержал его ещё немного, только потом разжал пальцы. Кранц сполз по плите, ударился о пол и остался лежать на битом кирпиче. Здоровяк поглядел на него сверху, отряхнул ладони и повернулся к остальным.

— Я в деле, — пробасил он. — Восстание мне больше нравится.

Стволы и подсумки с патронами завернули в шинель Кранца, ведь мёртвому она была уже ни к чему, и заложили свёрток кирпичом в дальней нише. Самого же Кранца присыпали в воронке за домом. Легенду Рудольф заставил всех выучить: при обстреле разбежались кто куда, а Кранц отстал, и что с ним сталось, никто не видел. Потом вернулись, услышав стоны раненого. Это был сапер. Вот его и спасли…

Рейнгардт лежал на спине без движения и смотрел в потолок, а Дитрих сидел на стуле у стены, руку в шине держал у груди и тоже старался лишний раз не шевелиться, словно боялся побеспокоить оберст-лейтенанта.

В палату деловито, но с оглядкой вошел Функ, и Рейнгардт повернул к нему голову.

— Простите, доктор. Я был немного не в себе.

Врач остановился у койки, поглядел на пациента, потом придвинул табурет и сел.

— Извинение принимаю. Но вы должны понять одну вещь, оберст-лейтенант. После такой травмы возможны приступы, спутанность сознания, выпадение отдельных воспоминаний. Да, сейчас вы рассуждаете разумно, узнаёте людей и понимаете, где находитесь. Однако это ещё не означает, что ваш ум, ваше восприятие происходящего в порядке. Повторится ли подобное и что останется от этой травмы через неделю или через месяц, я вам сказать не могу. Постарайтесь себя контролировать.

— Значит, я могу потерять рассудок? — сухо спросил пациент.

— На несколько минут — возможно. А возможно, и нет. В вашем случае я ничего обещать не берусь.

Рейнгардт помолчал.

— Доктор. Спрошу прямо… Когда я смогу стрелять?

Функ посмотрел на пациента долгим взглядом:

— Сейчас вас должно занимать не это.

— Меня занимает именно это. Поверьте, больше всего прочего.

— Сегодня утром вы не сумели пройти и двух шагов, — доктор дёрнул было плечом, но сам себя оборвал на этом жесте.

— Поэтому я и спрашиваю, когда смогу, а не пытаюсь теперь же, — терпеливо, как смог, пояснил пациент.

— Вы не оставляете мысль снова стать стрелком? Однако это невозможно… Всю жизнь вы смотрели на мир двумя глазами и оценивали расстояние до любого предмета мгновенно, не задумываясь. Этого больше не будет, и мозгу придётся привыкать к совсем другой картине.

— Левый глаз, насколько я могу понимать, не повреждён?

— Нет. Насколько можно судить по сегодняшнему осмотру, видит он хорошо.

— Это главное… к остальному же я привыкну. Дайте срок.

Функ устало вздохнул. Похоже, он уже понял, что спорить с этим пациентом придётся до самой выписки.

— Пока вы будете только лежать. Завтра, если состояние не ухудшится, разрешу садиться. Потом — вставать, но только с посторонней помощью. До остального… ещё далеко.

— Стрелок целится одним глазом, — не унимался Рейнгардт.

— Целится — да. Только вам ли не знать, как работает стрелок. Мало просто нажать на спуск.

Рейнгардт ничего не ответил.

Функ ещё несколько секунд смотрел на него, потом встал и вышел из палаты.

Хайнц Дитрих проводил врача взглядом, дождался, пока дверь закроется, и только тогда осторожно спросил:

— Вы, герр оберст-лейтенант, действительно хотите вернуться на фронт?

— Да.

— Но доктор сказал…

— Доктор сказал, что пока не знает, что со мной будет. Значит, и утверждать обратное он тоже не может.

Дитрих помолчал, собираясь с мыслями.

— Я много офицеров видел. В Сталинграде особенно. Одни кричат на всех подряд, другие без конца рассказывают, какие они храбрые. А вы… — Он запнулся. — Вы даже сейчас лежите, сами встать толком не можете, но рядом с вами почему-то забываешь об этом. Когда вы говорите, кажется, будто всё по-прежнему зависит только от вас. Вы для меня пример, герр оберст-лейтенант.

Рейнгардт повернул к нему единственный глаз.

— Никогда больше не говорите подобного старшему офицеру.

Дитрих выпрямился на стуле, насколько позволяла шина.

— Простите, герр оберст-лейтенант.

— Лесть портит, и не столько офицера, сколько солдата.

— Я не льстил.

Рейнгардт несколько секунд смотрел на него, потом едва заметно усмехнулся.

— Значит, вы действительно так думаете.

— Да… — кивнул Дитрих, не сводя с упрямого собеседника взгляда.

— Тогда запомните другое. Не бывает людей, которым совсем не страшно. Если человек утверждает обратное, он либо врёт, либо ещё не попадал туда, где действительно страшно.

Дитрих сморгнул и задумался, затих, поглаживая свою руку в повязке кончиками пальцев. Потом переспросил:

— Выходит, самый смелый тоже боится?

— Конечно. Просто не позволяет страху решать вместо себя. Когда горел тот самолёт, — продолжил Рейнгардт, — вы молились.

Дитрих смутился и опустил глаза.

— Да.

— И были уверены, что сейчас погибнете.

— Да.

— Но никого не растолкали, паники не устроили. Остались на месте.

Дитрих помолчал, а потом выдавил:

— Я просто… я от страха двинуться не мог.

— Может быть. Но вы не сделали глупости. Для первого раза этого достаточно.

Ефрейтор долго молчал, потом тихо сказал:

— Я хотел бы научиться не бояться. У вас…

Рейнгардт покачал головой:

— Не тратьте время. Этому не учатся. Учитесь делать своё дело, даже когда страшно. И будете хорошим солдатом.

— Вы научите меня?

На следующий день Функ и вправду разрешил Рейнгардту садиться и даже ненадолго вставать у койки, но только под присмотром. А вечером застал его сидящим на краю кровати. Перед ним на табурете лежала деревянная трость, которую накануне раздобыл Дитрих, а рядом — катушка ниток и две булавки, выпрошенные ефрейтором у сестры-хозяйки.

— Это ещё что такое? — спросил Функ.

Рейнгардт даже головы не повернул. Он приматывал одну булавку у самой рукояти трости.

— Буду упражняться в прицеливании.

— Я разрешил вам сидеть, а не устраивать здесь стрелковую школу.

— Я и сижу, уважаемый доктор.

Дитрих же стоял рядом и изо всех сил старался не улыбаться. Получалось у него плохо.

Вторую булавку Рейнгардт закрепил на конце трости, и вышло грубое подобие прицельной планки: целик и мушка на деревянной палке. Он поднял трость к плечу и попробовал совместить обе булавки на дверной ручке. С первого раза дальняя ушла в сторону. Рейнгардт опустил трость, чуть переменил положение головы и начал заново.