Призрак Сталинграда 6 (СИ) - Дамиров Рафаэль - Страница 16

Я открыл было рот, но сказать ничего не успел.

— Не выжил он! — вдруг сообщил Андрюшка. — Виммер его фамилия, так?

— Да.

— Я слышал сегодня, как фрицы в курилке обсуждали, что конфуз какой-то вышел у них в госпитале. Приехало сегодня из госпиталя пополнение, вот и обсуждали. Сказали, что Виммер какой-то, тот, что теперь за русских, убил своего отца в Гумраке, врача важного, и сам застрелился.

— О как… — удивился я. — Точно? Оба, выходит, Виммера?

Так хотелось в это поверить! А если напутал мальчонка? Андрюшка — Танин ученик, старательный парень. А всё-таки…

Мысли странно повторялись, будто кто-то внутри меня же дразнил, и ползли вперёд с трудом.

— Ну про Виммера точно, я запомнил.

— Стало быть, к вам не пришли… — размышлял я. — И пленный наш мертв. Что там у него с отцом случилось, не знаю, но это нам на руку. Значит, пока здесь безопасно. Иначе бы наведались сюда еще днем за вами.

Марфа закивала и снова просила прощения.

— Не казнись, — сказал я только. — главное, живы, остальное поправим.

Интересно, через силу думал я, как там Пьетро. Надеюсь, его не сцапали… Держись, друг Петруха, держись.

Марфа поставила на стол всё, что нашлось, и по нынешним временам получился настоящий пир: банка немецкой тушёнки, непонятно каким образом оказавшаяся у неё в запасах, горячая отварная картошка и сухари. Андрюшка смотрел на тушёнку во все глаза.

— Праздник! — объявил он. — Дядя Лёша, ты бы почаще приходил. Как ты у нас, так баба Марфа сразу балует!

— Ах, ты ж!.. — Марфа замахнулась на него полотенцем, но сама не выдержала и рассмеялась.

— Теперь часто не получится, — сказал я. — Подземный ход наш накрыли. Тот самый, которым мы на эту сторону выбирались. Больше его нет. Как возвращаться к своим, пока не знаю. Поэтому и пришёл: немного отлежусь, приду в себя, потом буду думать.

Андрюшка перестал жевать и посмотрел на меня с таким видом, будто давно ждал удобного случая сообщить что-то важное.

— А я знаю, кто ваш ход нашёл.

— Ну-ка.

— А ты спроси меня. Спроси!

— Спрашиваю. Кто?

— Сын ихнего главного. Ну, того самого, который немцами вокруг Дома командует.

Я нахмурился.

— У Лангенау здесь сын?

— Недавно прибыл! Погоди, дядь Лёш, я даже записал.

Андрюшка соскользнул с лавки, полез за печь и через минуту вернулся с пачкой немецких листовок. Оборотная сторона почти каждой была исписана огрызком карандаша.

Я взял верхний лист и невольно присвистнул. Пробежал записи раз, потом другой и перестал улыбаться. Собрано было дельно. Где у немцев посты и когда меняются. Где свежие могилки и сколько крестов прибавилось за неделю

— Вот. — Палец упёрся в строчку из печатных кривых букв. — Альберт. Обер-лейтенант Альберт Лангенау. Сын его, получается. И на чьё же место прислали?

— А на место майора того, Шмидта. Ну, того, которого… — Андрюшка выразительно щёлкнул пальцем, будто спуская курок, и поглядел на меня. Про то, кто и как отправил майора Шмидта на тот свет, малец знал.

— Так, — сказал я. — И что про него говорят?

— А то. Полицаи у колодца лясы точат, а я рядом верчусь, воду таскаю, они мальца не стесняются. Да и фрицы его всё «герр обер-лейтенант» называют, это и я разбираю. Сам с отца ростом. Годами старше тебя, а бати моего… — Андрюшка запнулся на полуслове и договорил тише: — А бати моего, погибшего, помладше.

Помолчали. Только свечка подрагивала.

— Приехал и взялся сразу, — продолжил Андрюшка. — Всё вынюхивает, всё проверяет. И лаз ваш, говорят, он отыскал. Так фрицы промеж собой толковали. Удивлялись, какой он сноровистый.

Я откинулся к стене и переваривал.

Вот, значит, как. Старший Лангенау месяцами пытался взять Дом и лаза не нашёл. А сын приехал только что, и первым же делом нашёл. Может, перед отцом выслуживается, потому и роет землю носом. Только как он это сделал? По каким приметам отыскал? Этого Андрюшка не знал.

— Зачем он сюда пожаловал, Андрейка? Не слышал?

— Не знаю, дядя Лёша. Вот ей-богу, не знаю. — Андрюшка перекрестился размашисто, по-марфиному, и помолчал. — А только гнида он редкостная.

— Это чем же?

— Недавно замучил и повесил дядю Даню с дядей Гошей. И ещё людей с ними, сколько — не считал. Которые с соседней улицы. За что — никто не знает. Висят до сих пор. На маленькой площади, перед штабом ихним. Снимать не велено.

Андрюшка сглотнул.

— И таблички у них на груди. «Пособники бандитов». Бандитами они, понятно, наших партизан зовут.

Свеча оплывала. Марфа мелко крестилась в своём углу. Андрюшка глядел на меня и ждал, что я скажу.

А я молчал и запоминал.

Обер-лейтенант Альберт Лангенау. Сын оберста. Назначен на место убитого мной Шмидта. Нашёл наш лаз, вешает людей. Вот кто теперь у меня на снайперской заметке… У Дома появился новый умный и хитрый противник. И у меня, похоже, тоже.

— Отец!

Дверь кабинета распахнулась, и Альберт Лангенау вошёл почти бегом, не дожидаясь разрешения. В руке он держал лист бумаги.

— Что это? Что ты написал?

Оберст-лейтенант Курт фон Лангенау медленно поднял голову от карты. Бумагу в руках сына он сразу узнал: собственный рапорт командованию, что утром отправил вместе с остальной штабной почтой.

— Ты, выходит, читаешь даже мои рапорты? — голос оберста стал жёстким.

— Он прошёл через журнал исходящей корреспонденции. Я обязан был его зарегистрировать. — Альберт бросил лист на стол поверх карты. — Ты сам поручил мне следить за донесениями после того, как остался без делопроизводителя. Как его там звали? Крюгер?

Лангенау ничего не ответил.

После гибели Отто Крюгера нового адъютанта так и не прислали — людей не хватало, и часть штабной работы пришлось распределить между оставшимися офицерами. Исходящая корреспонденция досталась Альберту. Но Лангенау не думал, что его сын будет и вправду всё читать, что он такой дотошный.

— Ты написал командованию, что я не справляюсь с должностью, — проговорил Альберт, и голос его наливался холодом. — Что мне не хватает опыта. Что меня следует перевести. Это же неправда, отец. Неправда!

— Неправда, — легко согласился Лангенау.

Альберт осёкся. Такого ответа он не ожидал.

— Тогда зачем?

— Затем, что я хочу, чтобы тебя перевели. — Оберст поднялся из-за стола и прошёл к завешанному брезентом окну. — Куда угодно. В Харьков, в Ростов, в Берлин, к дьяволу. Подальше от этого города.

— Почему⁈

— Потому что здесь скоро станет очень плохо, — спокойно сказал Лангенау. — И не только русским.

Альберт нахмурился.

— Сводки с Дона мне не нравятся. Румыны уже не первую неделю докладывают о движении на противоположном берегу. Воздушная разведка видит новые переправы, колонны, технику у плацдармов. Что именно там готовят русские, я не знаю. Возможно, и наше командование не знает. Но силы они собирают.

Он провёл пальцем по карте западнее Сталинграда.

— А держат эти участки румыны. Фронт у них растянут, противотанковых средств мало. Серьёзного подвижного резерва позади почти нет, потому что всё, что можно было использовать, уже втянули сюда. Мы слишком глубоко увязли в городе, Альберт. В этом чертовом городе…

— Ты думаешь, русские ударят?

— Не знаю… Уверен, они что-то готовят. Насколько большое — одному дьяволу известно. Доказать я тебе не могу, никому не могу, назови это опытом, если слово «чутьё» тебе не нравится. Больше тридцать лет службы и две войны кое-чему учат, как это ни называй.

Он посмотрел на сына и продолжил:

— Поэтому я хочу, чтобы тебя здесь не было, когда это начнётся.

— Бред, — Альберт мотнул головой. — Прости, отец, но это бред. Одиннадцатого наступаем мы. Ты сам знаешь. Последний удар.

Он шагнул к карте.

— К городу уже стянули сапёрные батальоны.

— Может быть.

— Не «может быть», а так и будет! И я останусь здесь. Я хочу это видеть.

Лангенау глядел на сына и молчал. Спорить не имело смысла. Он и сам в тридцать лет не верил ничьему чутью. Считал старших слишком трухлявыми, чтобы что-то смыслить.