Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden" - Страница 13

— Вы мне кого привезли, коллеги? — спросил он, даже не наклонившись к больному. — От него же перегаром несёт за версту. У меня в операционной прободная язва, в очереди два аппендицита, один из них ребёнок, и я здесь один на всё отделение, второй хирург на больничном. А вы мне пьяного лимитчика с синяком. Везите в вытрезвитель, там его положат на топчан, проспится и к утру будет как огурчик. Алкаш, отлежится.

— Коллега, у него давление восемьдесят на пятьдесят, пульс за сто двадцать, живот напряжён, — Тамара Ильинична шагнула к нему и заговорила быстро и отчётливо. — Удар в левое подреберье, боль отдаёт в левое плечо. Это разрыв селезёнки, он кровью истекает, его нужно брать на стол немедленно.

— У пьяных давление всегда пляшет, вы же сами знаете, — отмахнулся хирург. — И живот у него напряжён, потому что он с вами разговаривать не хочет. Плечо у него болит, потому что табуреткой, небось, и по плечу досталось.

— Его били в бок, а не в плечо, — не выдержал Громов. — Это симптом Кера, кровь под диафрагмой раздражает нерв, и боль отдаёт в плечо. Вы же хирург, вы должны…

Хирург медленно повернул голову и посмотрел на него так, будто с ним заговорила швабра.

— Это кто ещё тут меня учит? — процедил он. — Фельдшер? Фельдшер мне будет рассказывать про симптом Кера? Молодой человек, я шесть лет в институте учился и ещё два в ординатуре, а вы сколько, три года в училище? Вот и занимайтесь своим делом, носите носилки, а диагнозы оставьте тем, кому положено.

Он развернулся и пошёл по коридору, лавируя между каталками, а Тамара Ильинична, побелев от ярости, бросила Громову, что идёт звонить старшему врачу станции, пусть тот сам разговаривает с этим мясником, и почти бегом скрылась за стеклянной перегородкой, где стоял телефон. Сержант растерянно топтался у носилок, мял в руках шапку и спрашивал у всех подряд, что ему теперь писать в рапорте.

Громов остался у носилок один, и никогда в жизни он не чувствовал себя таким беспомощным. В прошлой жизни одного его слова хватило бы, чтобы Фёдора Сомова через пять минут уже везли в операционную, а заведующий отделением сам мыл бы руки. Здесь его слово не стоило ничего, потому что за ним не было ни диплома, ни должности, ни имени, а было только помятое лицо фельдшера с выговором и репутацией пьяницы, и никакие знания в голове не могли этого изменить. Санитарка со шваброй, добравшись до их носилок, сердито толкнула колесо и проворчала, что опять понавезли алкашей, а ей потом за ними пол отмывать, и что при Сталине такого безобразия не было. Громов её не слушал. Мужик на носилках притих, перестал ругаться и ворочаться, и Громову это совсем не понравилось. Он взял его за запястье, и пульс под пальцами был частым, нитевидным, едва уловимым, а кожа была холодной и влажной, как у лягушки.

Цифры в углу зрения поползли вниз, а потом рухнули, и Система вспыхнула красным, заслонив полкоридора:

'Массивное внутреннее кровотечение. Геморрагический шок.

Время до необратимых последствий: около 40 минут'.

Мужик вдруг открыл глаза, посмотрел на Громова мутным, непонимающим взглядом и спросил тихо, почти по-детски, успеет ли он к утру на смену, потому что без бригадира ребята на объект не выйдут. Потом глаза его закатились, голова безвольно откинулась на жёсткую подушку, и он потерял сознание. А в конце коридора, у двери с табличкой «Операционная», дежурный хирург даже не обернулся, и дверь за ним захлопнулась.

Сорок минут, повторил про себя Громов, глядя на захлопнувшуюся дверь операционной, и заставил себя думать не о Фёдоре, не о хирурге и даже не о собственной беспомощности, а о том, что вообще может сдвинуть с места этот скрипучий механизм. Приказывать он здесь не мог никому. Уговаривать хирурга было бесполезно, тот уже решил, что перед ним пьяный лимитчик и выскочка-фельдшер, и каждое новое слово только укрепляло его в этой уверенности. Тамара звонила старшему врачу станции, но пока тот проснётся, пока дозвонится до главного врача больницы, пока главный врач соизволит позвонить в отделение, сорок минут истекут, и звонить будет уже незачем. Нужно было что-то, что действовало бы сразу, прямо здесь, в этом коридоре, и когда Громов повернул голову, это что-то стояло в двух шагах от него, мяло в руках шапку с кокардой и растерянно спрашивало у медсестры за перегородкой, что ему писать в рапорте.

— Товарищ сержант, можно вас на минуту? — позвал Громов негромко, и сержант подошёл, обрадовавшись, что хоть кто-то знает, что делать. — Вас как зовут?

— Гусев, Василий, — ответил тот, по привычке вытягиваясь. — Сержант Гусев, патрульно-постовая служба.

— Василий, послушайте меня внимательно, у нас очень мало времени, — сказал Громов, наклоняясь к нему и понижая голос. — Вы ведь знаете, что в Уголовном кодексе есть статья о неоказании помощи больному? Сто двадцать восьмая, если не ошибаюсь. Когда врач, обязанный помочь, отказывается, и больной от этого умирает, врача судят. Так вот, этот больной умрёт минут через тридцать пять, если его не возьмут на стол. А вы здесь единственный человек, который имеет право зафиксировать отказ официально, с фамилией, временем и словами. Не для того, чтобы кого-то посадить, а для того, чтобы потом никто не сказал, что вас здесь не было или что вы молчали.

Сержант Гусев смотрел на него, и Громов видел, как в его круглом лице борются испуг, недоверие и что-то ещё, похожее на обиду человека, которого всю ночь гоняли туда-сюда, а теперь впервые предложили сделать что-то правильное.

— Протокол, значит, составить, — медленно проговорил он. — Об отказе в госпитализации. С фамилией.

— С фамилией, с временем и с его словами, «алкаш, отлежится», — подтвердил Громов. — И лучше вслух, чтобы все слышали, что вы составляете.

Гусев ещё секунду помедлил, потом надел шапку, поправил её обеими руками, расстегнул планшет и достал оттуда чистый бланк и химический карандаш. И пошёл по коридору к двери операционной, печатая шаг, как на плацу, так что каталки вдоль стен вздрагивали, а санитарка со шваброй испуганно прижалась к стене.

— Гражданин дежурный хирург! — гаркнул он у самой двери голосом, какого Громов от него никак не ожидал. — Прошу выйти для составления протокола! Сержант Гусев, патрульно-постовая служба! Фамилию вашу назовите, пожалуйста, и должность, а также время, когда вы отказали в помощи гражданину Сомову Фёдору Игнатьевичу!

В приёмном стало так тихо, что было слышно, как капает вода из крана за перегородкой. Медсестра в окошке застыла с ручкой над журналом, больные на каталках приподняли головы, а санитарка перекрестилась.

Хирург вышел через минуту, без маски, с красными пятнами на скулах, и Громов понял, что сейчас решится всё, потому что загнанный в угол человек может сделать правильную вещь, а может сделать глупость, лишь бы не признать ошибку. Хирург оглядел сержанта с бланком, Тамару Ильиничну, которая как раз выбежала из-за перегородки с трубкой, повисшей на проводе, и фельдшера у носилок, и на лице у него отразилось что-то очень похожее на ненависть.

— Это что за цирк, коллеги? — процедил он. — Вы мне милицию натравили? Думаете, я испугаюсь?

— Никто вас не пугает, доктор, — ответил Громов, не повышая голоса и не двигаясь с места. — Больной без сознания, давление упало ещё ниже. Посмотрите на него сами, это займёт одну минуту, и если я неправ, я лично извинюсь перед вами при сержанте и при всех. А если прав, вы через десять минут будете оперировать, и никакого протокола не будет. Товарищ сержант ведь подождёт, правда, товарищ сержант?

— Подожду, — буркнул Гусев, не опуская бланка.

Хирург подошёл к носилкам, и Громов увидел, как изменилось его лицо, едва он взглянул на Фёдора вблизи. Восковая бледность, запавшие глаза, серые губы, частое поверхностное дыхание — всё это любой хирург видел сотни раз и узнавал без всяких слов, и никакой перегар этого уже не заслонял. Хирург положил ладонь на живот, надавил, отпустил, нащупал пульс и нахмурился.