Государь. Обратный отсчёт 4 (СИ) - "Greko" - Страница 33

Вообще, среди заговорщиков укоренилось мнение, что рядовая солдатская масса за императора, что если он сможет обратиться к ней напрямую, комплот будет тут же подавлен.

Причины для такой боязни действительно существовали. При Павле солдатам стало жить гораздо легче. Он отменил пожизненную службу, ограничив ее 25 годами. Очень жестоко карал офицеров за использование подчиненных как бесплатной рабочей силы, за присвоение причитающегося им довольствия и жалования. Приказал построить для полков нормальные казармы и лазареты. Ввел зимние элементы формы для нижних чинов, а также 28-дневный отпуск, награды и воинские почести при захоронении. А в «Уставе» четко прописал, что телесные наказания допустимы лишь в крайних случаях, а их цель — исправлять солдата, а не калечить.

Не сказать, что все исполнялось в точности с его предначертаниями, но по крайней мере солдаты видели, что офицерам достается на орехи чуть ли не больше, чем им, а понятие справедливости всегда чутко отзывалось в русском сердце.

Но что толку в этой любви? Возможно ли сладить с такой закрытой корпорацией, как русская армия, где подчинение приказам было вбито в каждого солдата, где он был превращен в живой автомат?

Я плохо представлял себе ситуацию, когда пришлось бы тайком, лично проникать в казармы гвардейцев и добиваться их повиновения вопреки мнению младших офицеров и командиров полков. Начальники преображенцев и семеновцев, генералы Талызин и Депрерадович, являлись активными участниками заговора, и мне еще предстояло разобраться, сколько их обер-офицеров пошли у них на поводу.

Куда проще, считал я, силами одного полка ударить в самое сердце заговора, арестовать самых активных.

А еще было желательно не допустить сражений на улицах столицы. Но я и к этому был готов. Выжечь заразу каленым железом — вот единственный способ не только сохранить трон, но и совершить запланированное мною коренное переустройство русской жизни.

Первоначальная идея — запереться с полком в Михайловском замке, заманить внутрь заговорщиков и взять, что называется, с поличным — была мною отброшена как невыполнимая. Пройдясь по залам, оценив масштаба здания, понял, что оборона и засада не вариант. Что нужно бить на опережение. Только так можно минимизировать потери, а также эффект, который произведет раскрытие заговора в Петербурге на страну и наших соседей.

Проблема в том, что Пален плотно обложил императора своими соглядатаями. Они были везде — среди слуг, статс-дам и офицеров охраны. Бедный Павел и не подозревал, что, переехав 1 февраля из Зимнего дворца в Михайловский замок, укрывшись за рвами, обложившись караулами и пушками, оказался подобен мухе, попавшейся в сети паука. «Муха» трепыхалась, дергалась, думала, что еще свободна, и не ведала, что ее дни сочтены.

Куда там! Курляндец зорко присматривал за своей жертвой, и лишь колебания Александра оттягивали момент главного удара.

Незаметно переговорить с Саблуковым — уже нетривиальная задача. Мне требовалось найти щелочку, чтобы выскользнуть из-под присмотра. Придется двигаться практически вслепую, как по хрупкому льду. Малейшая неосторожность, и все оборвется на самом интересном месте. Пален настороже, при малейших признаках опасности он перейдет к активным действиям.

Мое положение отягчал Великий пост. Куда проще было бы переговорить с молодым полковником, случись перенос в тело Павла дней на десять раньше, во время сырной недели. 2-го февраля в замке состоялся впечатляющий маскарад, на котором присутствовало две с хвостиком тысячи дворян и более семисот купцов (вот тебе и затворник!). В такой толчее я смог бы улучить минутку, чтобы вступить в нужный контакт.

Увы и ах, на дворе 10-е февраля, пост в разгаре, я даже не могу устроить в замке бал, и остается лишь один вариант — назначить Саблукову аудиенцию, рискуя вызвать подозрения у Палена.

Или я все усложняю, и достаточно подписать приказ об его аресте?

Вопрос в том, будет ли он исполнен? Павел на свою беду так все устроил, что все его повеления проходили через руки генерал-губернатора и им же объявлялись нижестоящим подчиненным. Во что может выльется открытое противостояние, одному богу известно. Я оказался в роли Дамокла, над которым постоянно висел меч на волоске.

Лучше действовать хитростью…

Замигавший свет в Тронном зале отвлек меня от рассуждений. Свечи в канделябре догорали, одна погасла полностью, другая вот-вот. Пора отсюда уходить. К тому же я изрядно продрог.

— Пошли обратно, — встал с трона.

Кириллов благодарно на меня посмотрел и сразу двинулся на выход.

В библиотеке ничего не изменилось. Все те же усатые истуканы-часовые. Никакого отдания чести или приветствий («ночью часовые не отдают чести никому кроме дозорам и патрулям», как сказано в Уставе полевой пехотной службы). Раз свои — стой не шевелясь, ружье на плече или к ноге. А коли вражина объявится или неизвестный, скажи ему «стой!», а не подчиниться — задержи. Вздумает напасть, изволь отпор ему дать.

В спальне ничего не поменялось. Песель бесстыдно дрых, и мое появление заставило его лишь на мгновение приоткрыть один глаз. Тут же закрывшийся, стоило мне приблизиться.

Я повесил шпагу на место.

Провел пальцем по трости. Сантиметров 80–85 в длину, она имела медный наконечник и набалдашник из слоновой кости. Прямо под ним, через сквозное круглое отверстие, был пропущен красно-белый шнур с белыми кистями для удобства ношения на кисти.

Взял трость, взвесил на руке. Не очень тяжелая, на дубину не тянет, но и не пушинка.

Кто бы меня просветил, учил Павел этой тростью уму-разуму придворных и военных? Вполне мог, в подражание, с учетом его трепетного отношения к Петру I, колотившему сподвижников почем зря. Те получали всегда за дело и этому радовались — лучше синяки да шишки, чем уголовное наказание.

А Павел? Его память сохранила лишь случаи, когда он дубасил на плацу трех штаб-офицеров их же собственным эспонтоном. Знать бы еще, что это такое?

Ответ на свой вопрос я получил утром, на вахтпараде. Но прежде меня ждало куда более крышесносное открытие, которые подарила мне встреча с лучшим другом императора.

Не успел я повесить на стену трость, как во внутреннюю дверь поскерблись.

— Государь, вы проснулись? Уже пятый час.

Что за бред⁈ Час волка, приличным людям положено видеть в это время десятый сон. Особенно в феврале.

Недовольный Шпиц слабенько тявкнул, но без энтузиазма. Похоже, он считал. что все идет по плану.

А ведь он прав, сообщили мне файлы памяти Павла. Распорядок дня, будь он неладен!

Побудка в четыре, бритье, одевание. С шести утра доклады министров. В семь ноль-ноль рапорт Александра как первого военного коменданта. В восемь — завтрак в покоях императрицы. В девять — развод караулов. В двенадцать — обед в Общем столовом зале. Далее до полдника в 16−00 послеобеденный отдых. Потом занятия государственными делами или прогулки. С 18 до 20 часов император, его семья и приближенные собирались для бесед и игр. В 20–30 ужин. В 22−00 отход ко сну.

Одним словом, строго регламентированный порядок, армейский. По нему жила вся семья, стеная в душе, но не смея перечить. Домострой во плоти — государь и отец в своем праве и может чудить, как ему вздумается. Тем более, что он и себе потачки не давал. Тому свидетель стук в его/мою дверь, когда за окном даже не рассвело.

— Кто там? — недовольно спросил я.

— Иван, Ваше Величество. Пришел вас брить.

На Руси Иванов пруд пруди, но этот Ванька был особенным. Да и не Иваном нарекли его при рождении — турчат так не называют. Да, за дверью стоял он — самый близкий Павлу человек, Иван Павлович Кутайсов, бывший безродный мальчишка-раб, попавший в плен ни то в Кутаиси, ни то в Бендерах, а ныне всесильный граф, андреевский кавалер, обер-шталмейстер и почетный командор Мальтийского ордена.

А по совместительству все тот же брадобрей — только ему Павел доверял столь опасную работу. Когда приходило время утренних процедур, Кутайсов поднимался наверх, прибегая с противоположного конца замка, где у него были свои покои, снимал орденскую ленту, мундир в звездах и брался за бритву.