Государь. Обратный отсчёт 4 (СИ) - "Greko" - Страница 29

— Кто тебе сказал, что я в таком положении, что уже необходимо для меня это лекарство?

— Это был мой совет, — откликнулся Виллие. — У вас на коже обнаружились кровоизлияния в виде пятен, пострадавшая нога посинела. Лихорадочное состояние усиливается — я вижу это по тому, как блестят ваши глаза, как сохнет кожа.

— О священнике рано думать, — отказался я. — Мы еще поборемся.

Мне нужно было выиграть как можно больше времени. Время, оно решало сейчас все. Дибич, Чернышев, успеют ли схватить главных зачинщиков до того момента, когда начнется междуцарствие? Каждый прожитый день давал шанс на их успех.

Эх, были бы у врачей хоть сколько-нибудь толковые лекарства. Но с этим все было плохо.

На следующий день после обморока Виллие попытался подсунуть мне стакан.

— Хотел вам дать acide muriatique в питье.

— Что это?

— Соляная кислота.

— Ступайте прочь!

Виллие неожиданно заплакал.

Я нашел в себе силы поблагодарить его за заботу и объяснил, что у меня есть причины, так поступать.

Елизавета не отходила от моей постели, проводя у нее день и ночь. Она сама слабела на глазах, но держалась. Подносила мне воду, утирала лицо от пота и кровь, когда начались кровотечения из носа.

Осенний Таганрог будто затаил дыхание. В доме на Греческой улице установилась тревожная тишина, нарушаемая лишь негромкими всхлипами обитателей и… протяжным собачьим воем, усиливающимся день ото дня.

Со всего города, словно ведомые какой-то скорбной силой, сходились к дворцу собаки — собирались под окнами, поднимали морды к темным стеклам и выли, будто оплакивали уходящую эпоху. Их вой висел над улицами, проникал сквозь стены, отзывался щемящей болью в груди у тех, кто бродил по коридорам дома, стараясь ступать неслышно. Пугал горожан, порождая нелепые слухи.

Отогнать псов не получалось: они возвращались снова и снова, упрямые в своем горе. В конце концов прозвучал приказ князя Волконского солдатам-часовым — бить прикладами, чтобы разогнать этих нежданных плакальщиц.

А внутри дома творилось иное, не менее тягостное. Крысы и мыши, расплодившиеся до небывалого числа, хозяйничали в комнатах, словно чуяли, что дом теряет свою незыблемую силу, своего хозяина и по совместительству царя всея Руси. Шорох лапок грызунов, их писк действовали всем на нервы. Они перепортили множество белья, оставив на ткани следы зубов, будто пытались поставить свою печать — печать мышиного царства, идущего на смену прежней блистательной эпохи героев войны 12-го года.

Сукно на государевых дрожках было съедено подчистую — от него остались лишь жалкие клочья. Елизавета Алексеевна, сидевшая у моей постели, не заметила, как с окошка в ее кабинете исчез ее носовой платок. Лишь позже, когда слуги в панике обыскали все щели и углы, нашли в одной из темных расщелин маленький клочок ткани — всё, что осталось от платка.

Казалось, даже мыши в этом доме стали вестниками беды, унося с собой частицы тепла и покоя, того краткого мига гармонии, которая установилась между Александром и Елизаветой.

В этом было что-то мистическое, жуткое, и я не мог не задаться вопросом: а не проделки Шайтана тому виной? Не гонит ли он меня на тот свет? Мешает менять историю?

— Ты знаешь легенду о короле Попеле? — спросила меня жена, уставшая вздрагивать от мышиного шороха.

— Нет, расскажи, — выдавил я пересохшими губами.

Елизавета протерла платочком мой лоб и начала рассказ:

— Давным-давно в Польше жил злой князь Попель. Он занимался исключительно охотой и развлечениями и совсем не заботился о благе страны, не защищал ее от набегов с севера. Родственники его упрекали, и однажды злые от замечаний князь и его княгиня пригласили их на застолье. Гостям предложили вино. Когда они выпили, тут же умерли — в кубках был яд. Через несколько дней замок окружили полчища крыс и мышей. Они не трогали крестьянских хозяйств и упорно пробирались в замок. Их писк и шорох сводил с ума — прямо как нас сейчас. Попель и его жестокая жена попытались спастись на озере, где на острове стояла одинокая башня. Грызуны поплыли следом. Они набросились на княжескую чету и съели ее заживо.

— Жуть какая! Чего только люди не напридумывают.

— Старая башня действительно существует, и ее называют Мышиной.

Я успокаивающе погладил жену по руке.

— Мы не в башне, нам ничто не грозит.

Елизавета вдруг зарыдала. Дурацкие мыши или легенда пробили бастионы ее показного спокойствия.

Мне безумно захотелось сделать ей что-то хорошее. Что? Ну хотя бы извиниться от лица Александра за все то горе, что ей причинил.

Дождался, пока она успокоится, собрал силы в кулак и начал признание:

— Бог наказал меня сполна за то равнодушие, коего ты, Lise, не заслуживала. Моя вина, моя ошибка, и исправить ее уже невозможно. Только испросить прощения. Никогда, слышишь, никогда ты не отвергала меня! Не могу облечь в слова ту благодарность, что годами копилась в груди, — и прежде не умел её высказать, да и теперь слов не хватает.

Императрица смотрела на меня в немом удивлении. Ее покрасневшие глаза снова наполнились слезами.

Я тяжело задышал.

— Сколько раз замечал я в твоем молчании тяжкий груз — тоску и усталость, что ложились тенью на лицо. Даже легкая улыбка не могла скрыть печали в твоих глазах. До сих пор режет сердце воспоминание о том взгляде — о том, как он говорил без слов. Ты встречала все мои нелепые порывы и бессмысленные, бесчестные поступки с непоколебимым спокойствием — и только теперь я вижу, чего это тебе стоило. Единственная моя!

— Я все забыла, Саша. Все-все! Мы говорили уже об этом. Позабыл? Ты же сам сказал, что мы как молодожены, только не по приказанию родителей…

Грудь сдавило, воздуха не хватало. Я силился продолжить, но слова не хотели вылетать изо рта — язык отказывался повиноваться.

— Молчи! Молчи! Тебе трудно разговаривать, — взмолилась Елизавета, совершенно вздернутая моими словами и моим состоянием.

Я упрямо покачал головой. Преодолевая спазм в горле, произнес тихим шепотом:

— Твое больное сердце… Оно такое большое, что его хватало на нас двоих. Ты еле держишься на ногах, но продолжаешь обо мне заботиться. Словно это не я мучал тебя безучастной холодностью… Годы напролёт ты одна держала меня на плаву, хранила свою беззаветную любовь, всегда была рядом в трудную минуту, даря твердость и мужество — и как я мог этого не видеть?

Голова бессильно упала на подушку. Меня раздирала боль в правом боку. Прежде чем забыться в спасительном беспамятстве, я хрипло выкрикнул:

— Фельдъегерь от Дибича. Пустить ко мне в любом случае!

Вместо фельдъегеря 10-го ноября от Дибича прибыл молодой унтер-офицер, англичанин Иван Васильевич Шервуд. Тот самый Шервуд, к фамилии которого Николай I добавит приставку «Верный».

Мы уже встречались этим летом в Петербурге. Через Виллие он добился аудиенции и сообщил, что случайно узнал о существовании секретного заговора в 1-й и 2-й армиях. Александр поручил ему глубже проникнуть в планы заговорщиков.

Шервуд встретился в Белой Церкви с Дибичем и Чернышевым. Передал им полный список заговорщиков. И его послали ко мне с подробным рапортом о состоянии дел. Еще не зная о моей болезни, благородный Дибич, наверное, решил, что Шервуд заслуживает быть отмеченным за верную службу, что я награжу доброго вестника.

Новости и вправду были добрыми. Офицеры Черниговского полка и Пестель были арестованы. Мятеж на юге удалось предотвратить. Свержение Романовых по испанскому сценарию Рафаэля Риего-и-Нуньеса, начавшего восстание в провинции, отменено полностью и окончательно.

Что происходит в Петербурге, Шервуд не знал. Слишком мало прошло времени. Дибич уже должен быть в столице, но насколько все произойдет удачно? Я надеялся, что у него получится, что моя скоропостижная смерть не помешает вовремя нейтрализовать негодяев.