Главный инженер 6 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 2

— Вас понял. Не двигайтесь, следите за дыханием и продолжайте разговаривать друг с другом.

— Наконец-то разумное предложение, — пробормотал я.

Алёна осторожно коснулась моей руки.

— Ты сказал, что у тебя повреждено плечо. Мне ты говорил только о царапинах.

— Спасателям нужно сообщать подробно, иначе они расстроятся и напишут на меня жалобу.

— Максим, я лежу под разрушенным зданием. Мне уже поздно не волноваться, поэтому перестань хотя бы делать вид, что с тобой всё хорошо.

Возразить было нечего. Я снова приложил ладонь к полу. Снаружи стали работать осторожнее. Удары теперь были короче, а вибрация уменьшилась. Они приняли мою схему и пошли от окна.

Борис простонал.

— Максим, я пальцев не чувствую.

— Давно?

— Не знаю, минут десять. Может, полчаса.

— После обрушения прошло меньше времени. Попробуйте сжать пальцы, но не дёргайте рукой.

— Не могу. Рука под плитой, плечо болит. Скажите честно, её придётся отрезать?

— Борис Леонидович, не распределяйте заранее работу хирургам, у них есть своё начальство. Чувствительность могла пропасть из-за сдавливания. Это плохо, но ещё ничего не решает. Дышите со мной: медленный вдох, потом длинный выдох.

— Я не ребёнок, чтобы считать вдохи.

— Тогда считайте как взрослый. Можете мысленно добавить налоги, если так привычнее.

Кирилл нервно хмыкнул и сразу застонал от боли.

— Вы там оба ненормальные, — выдохнул Борис.

— Возможно, зато пока живые. Начинайте дышать и не спорьте.

Он начал считать, сбился, выругался и продолжил. Разговор удерживал его в сознании. Кирилл дышал часто, поэтому я заставил его подробно объяснить, где зажало ногу и чувствует ли он стопу. Отвечал он неохотно, словно боялся, что медицинские сведения потом приложат к уголовному делу.

— Вы меня после этого уничтожите? — неожиданно спросил он.

— Сейчас не лучшее время обсуждать расторжение договора, — ответил я, прислушиваясь к треску над головой.

— Я не знал, что корпус рухнет. Если бы понимал, не стал бы оставлять людей внутри.

— Вы не хотели понимать, Кирилл. Это не одно и то же.

— Материал согласовал Борис Леонидович, я сам ничего не решал.

— Ничего я не согласовывал! — сразу отозвался Борис. — Ты принёс замену после закупки, а потом сказал, что всё уже оплачено!

— А подписи на документах чьи?

— Хватит, — перебил я их. — Перед Сергеем будете объясняться, когда выберетесь. Если очень хочется поругаться, составьте очередь и экономьте воздух.

Оба затихли. «Резонанс» продолжал давить на меня их страхом. Борис представлял лицо Умярова, когда тот узнает, что Алёна осталась под завалом. Кирилл думал о том же и никак не мог понять, как я обнаружил опасность одним прикосновением к колонне. Простое инженерное объяснение его бы не устроило. Все инженерные объяснения он до этого дня считал помехой для графика.

Алёна начала дрожать. Сначала я решил, что ей холодно, но её дыхание стало частым.

— Алёна, послушай меня и представь, что смотришь мне в лицо, — сказал я, слегка сжав её плечо. — Помнишь забегаловку возле института?

— Какую именно? — спросила она после паузы.

— Ту, где капучино делали из пакетика и кипятка, но цену ставили как в центре Москвы.

— Там ещё был медовик. Ты всегда говорил, что он ужасный, но съедал половину.

— Один кусок на двоих, потому что ты экономила на проезде, а я притворялся, что не люблю сладкое.

— Ты любил сладкое, особенно верхний слой крема, — сказала Алёна, и в её голосе появилась улыбка.

— Поэтому притворяться приходилось особенно убедительно.

Она стала дышать спокойнее.

— Я говорила, что крем слишком жирный, и отдавала его тебе.

— Помню. Пыталась меня раскормить? Я вроде бы не был таким худосочным.

— Я врала, потому что тебе нравилось.

— Спасибо, но если б ты увидела меня полгода назад, то подумала бы, что моя полнота вызвана твоей заботой.

Алёна тихо рассмеялась. Под ладонью я почувствовал, что дрожь уменьшилась. Снаружи разбирали завал, и иногда сквозь щели пробивался свет фонаря.

— А общежитие ты помнишь? — спросила она, уже не так напряжённо.

— Четвёртый этаж, окно не закрывалось, поэтому зимой его затыкали одеялом. У соседа сверху была сломанная дрель, но он всё равно называл себя мастером.

— Ты ему её починил.

— Я заменил патрон. Много ума для этого не надо. Жаль, что у соседа не нашлось и того.

— У тебя тогда был старый синий ящик с инструментами.

Память прежнего Смирнова отозвалась сразу. Потёртый ящик стоял под кроватью. Внутри лежали отвёртки и разводной ключ, а у пассатижей ручки были перемотаны изолентой. Алёна сидела на подоконнике и смеялась, пока Максим доказывал, что ремонтом заработает больше любого выпускника экономического факультета.

— Был такой, — ответил я. — Хороший ящик, и инструменты в нём были неплохими.

— Потом ты почти всё продал.

— Почти, — подтвердил я.

Она помолчала, а потом заговорила чуть осторожнее:

— Максим, я давно хотела спросить. После того разговора перед моей стажировкой ты начал пить из-за меня?

Я почувствовал её вину. Не знаю, почему, но она носила её много лет и научилась прятать, однако сейчас страх вытащил всё наружу. Рядом с виной было тепло, которое Алёна сама пыталась подавить. Благодарность и старые чувства смешались после того, как я закрыл её собой. Я не собирался делать из этого удобные выводы. Под завалом люди легко путают облегчение с любовью. К тому же Алёна любила мужа, и я это знал.

— Нет, не из-за тебя, — ответил я.

— Но после моего отъезда ты изменился.

— Мне было тяжело. Я жалел себя и искал виноватых. Сначала говорил, что мне не повезло, потом решил, что начинать заново уже поздно. Так оказалось проще. Не ты меня сломала, Алёна. Я сам начал оправдывать каждую неудачу, а потом привык жить хуже, чем мог.

— Я могла остаться с тобой, отказаться от стажировки.

— И что дальше? Сначала отказалась бы от неё, потом от хорошей работы. Через несколько лет ты бы смотрела на меня и думала, зачем всё это. Отпустить тебя было правильно. А разрушать свою жизнь я начал уже потом, это был мой выбор.

Над нами что-то сдвинулось. Балка дрогнула, боль прошила спину, и я не успел сдержать стон.

— Максим, тебе хуже? — спросила Алёна, сразу напрягшись.

— Всё в пределах рабочего процесса.

— Ты опять врёшь, и уже не очень убедительно.

— Зато держу один стиль общения.

Слева заработал гидравлический инструмент. Плиту над соседней полостью начали поднимать. Я сразу почувствовал, как нагрузка ушла с одной точки и перешла на балку над нами. Каркас перегородки громко скрипнул.

— Стоп! — заорал я. — Немедленно опустите плиту! Не поднимайте её сейчас!

Инструмент продолжал гудеть.

— Остановите домкрат! Нагрузка уходит на оконную перемычку, нас здесь раздавит!

Прораб услышал меня и повторил команду. Гул прекратился. Плита опустилась на несколько миллиметров, а давление на мою спину немного ослабло.

— Смирнов, что вы предлагаете⁈ — крикнул старший спасатель.

Я приложил ладонь к бетону и восстановил схему по вибрации. Повреждённый участок держался на балке и зажатом профиле. Если поднять плиту над Борисом, дальний край повернётся и продавит нашу полость.

— Сначала поставьте стойку под край балки со стороны третьей колонны, потом вторую ближе к окну. Поднимайте одновременно, не больше чем на сантиметр. После этого режьте направляющую возле Кирилла, только без рывка. Затем освобождайте Бориса.

— К третьей колонне не пройти, там блоки лежат, — отозвался спасатель.

— Уберите два блока справа от оконного проёма. Верхний не трогайте, он расклинивает завал. Если его вытащите, станет хуже.

Снаружи снова начали работать. Теперь каждый обломок снимали осторожно. Рабочие передавали стойки и инструмент, прораб повторял мои указания. Он несколько раз спорил со спасателями, но меня уже не игнорировали. Видимо, приказ об эвакуации придал моим словам вес. Обычно в строительстве компетентность замечали после сметы. Здесь понадобилось обрушение.