Ангелина. Проклятая сила (СИ) - Кальк Салма - Страница 27

— В самом деле, так и вышло? — хмурится она. — Ладно. Значит, Апрелкова, с тебя и начнём. Домашнее задание.

С уроками, слава богу, у меня здесь проблем не было. Я ещё не закончила выразительно читать восхваление государя императора Александра Николаевича, когда явились мои соседки — все пять. Мрачные, зарёванные. Следом за ними вошла Эмилия Карловна, извинилась, попросила разрешения забрать ненадолго к Ольге Зиновьевне ещё нескольких девочек. И забрала Мань и Сань, сказала — они сейчас вернутся.

Я прочитала стих и что-то там сказала о том, какими словами автор пытается подчеркнуть исключительное положение того человека, о котором стих, чем вполне так удивила Александру Петровну. Она милостиво кивнула — садись, мол, и тут же спросила особо зарёванную Стешу.

Стеша хлюпала носом и ничего ответить не смогла.

— Козина, домашнее задание было не для тебя? Ты у нас занята важным делом — с новенькими воюешь? — сощурилась на неё Александра Петровна.

— Простите, Александра Петровна, — вздохнула та.

Получила свой «неуд» и села, и зыркнула на меня, и попыталась что-то шёпотом сказать Лизе, с которой сидела за одной партой.

— Не сметь разговаривать, — Александра Петровна подошла и громко стукнула указкой по их парте, обе вздрогнули.

Вообще она и раньше боролась с шумом, посторонними делами и всем прочим, что мешает уроку. Я же про себя посмеялась — эту бы Александру Петровну к нам, где что ученику, что студенту лишний раз не возрази и замечание не сделай — потому мне и надоело в конце концов. Или ты требуешь, и у тебя в итоге получаются знающие твой предмет ученики, или ты развлекаешь их в течение пары, чтобы на головах не ходили, и вытаскиваешь из телефонов, не имея, по сути, никаких средств воздействия, кроме себя самой и содержимого своей головы, и может быть, экрана проектора. Интересно, как скоро она бы сбежала? После первой же родительской жалобы?

Александра же Петровна, не подозревающая о моих размышлениях, спросила ещё троих, что ли, выставила им оценки и достала нам очередную книгу на чтение. Это были какие-то духоподъёмные истории о героях, что ли, или святых, я не успела въехать, когда снова вошла Эмилия Карловна, с ней вернулись девочки, а она запросила меня.

— Лина, к Ольге Зиновьевне.

Я поднялась и пошла — что делать-то, надо. Было бы странно, если бы она не захотела и меня тоже пропесочить в профилактических целях.

Сама Эмилия Карловна молчала и хмурилась. Уж наверное, у неё было какое-то мнение о происходящем, но она не говорила ни слова. Довела меня до кабинета и открыла дверь.

— Ольга Зиновьевна, Апрелкова.

Я вошла в совсем небольшой кабинетик — там еще помещался стол, стул и книжная полка. И пара квадратных метров для провинившихся учеников.

— Апрелкова, чем ты умудрилась так разозлить приличных девочек? — строго спросила Ольга Зиновьевна, глядя на меня сквозь стёкла пенсне.

— Но ведь они и до меня выживали новеньких, — я сначала ловила обрывки слухов, а потом даже увидела двоих, кто пытался ужиться с моими соседками, одна сейчас в спальне с китаянками, вторая в другой соседней.

— Наверное, эти девочки не хотели принять наши правила? — сощурилась, гм, наставница.

— Отчего же сейчас приняли? Может потому, что в других спальнях их не травят? — спрашиваю. — А Стеша с Лизой просто уверены, что им ничего не будет. Что вам на самом деле нет разницы, как они себя ведут и что делают.

— Отчего же, все твои соседки получили наказание, а Коломенцева и Козина — на два дня. Я надеюсь, это поможет им вести себя, как положено воспитанницам. Но тебе не мешало бы тоже посмотреть, как ты себя ведёшь и как ты с ними себя держишь. Ты не ужилась с домашними собственного деда, теперь ты не можешь ужиться с соседками по комнате, куда тебя девать дальше? Другого приюта здесь нет. Тебе самой нужно научиться договариваться. А потом ты выйдешь замуж и что, будешь день-деньской со свекровью спорить о том, как правильно кашу варить?

То-то вы, уважаемая, не замужем, подумала я. Очевидно, со свекровью не смогли договориться, как кашу варить. Но всё это я думала про себя, а вслух сказала только:

— Мне кажется, я умею договариваться. Но для договора нужны две стороны, нет? Я — и ещё тот, с кем будет мой договор. А если вторая сторона не желает договариваться, то что тут можно сделать? Я не всемогуща, и не могу заставить их доброй волей относиться ко мне хорошо. Могу тоже подставлять их по-всякому, и если я пойму, что иначе не выжить, то так и стану поступать. Но это будет война. Вам нужна война в этих стенах, Ольга Зиновьевна?

— Только посмейте, высекут всех, ясно? От горшка два вершка, а туда же — война! Выдумала тоже! Девочки — а ведут себя хуже мальчишек! Ступай на урок и не смей дерзить учителям и трогать девочек!

Я молча поклонилась и вышла, а Ольга Зиновьевна крикнула мне вслед:

— Эмилия Карловна, проводите Апрелкову — и ко мне!

— Да, Ольга Зиновьевна, — откликнулась та.

Молча довела меня до кабинета и пошла обратно — судя по стуку каблуков. А я поняла, что тут начальству важно не построить нормальные отношения между воспитанниками, но чтобы было тихо и спокойно, чтобы попечителям было не к чему придраться. Это грустно, но что поделать?

Пока я ходила, урок и кончился. Дальше математика и закон божий, а на большой перемене, когда все пошли обедать, нас шестерых Эмилия Карловна отвела на дополнительную беседу к отцу Феодосию, преподававшему у нас тот самый закон божий. О том, что подобает и что не подобает девице. Но он просто велел нам сесть и слушать, и разразился проповедью о тех самых девицах, не понимающих своего места и живущих без опоры на всем известные и понятные правила. Не стремящихся создать семью, но желающих работать и зарабатывать, и вздумавших, что справятся в жизни сами, вместо того, чтобы поблагодарить за всё то, что для них делают. Мы молча снесли это выступление — вместо обеда, да — и отпустил он нас как раз, когда уже пора было идти на рукоделие.

На рукоделии я снова села рядом с Тань, а до того сидела одна за кривоногим столом, куда никто другой не садился. С Тань оказалось нормально — она поглядывала на мою работу, показывала свою, и всё шло, как у других.

На ужин нашу комнату пустили, и то хорошо, а то есть хотелось уже немилосердно. Но когда я пришла в спальню, то оказалось, что всё содержимое моей тумбочки вывалено на пол посреди спальни, и у одной из книг Платона Петровича оторвался переплёт. И шкатулки своей я тоже нигде не увидела.

Если я что-то понимаю, то кто-то сейчас получит свою войну. И мне плевать, что там дальше будет.

Вот правда, никогда не понимала, что движет людьми в таком случае. То есть нет, конечно же, я всё это когда-то читала и слушала, а потом сама пресекала по мере сил, если вдруг видела у студентов, но тут-то я не препод, не классная дама и не начальство!

Я оглядываю всю честную компанию. В каждой такой группе есть заводилы, которым неймётся, и те, кто следует за ними потому, что живут в одной комнате, сидят за одним столом, а своих мозгов боженька не дал. Или дал, но инструкцию по использованию забыл добавить. И сами они вроде и не за, но и не готовы быть против, чтобы тоже не оказаться изгоями. И сейчас мне было нужно именно такое слабое звено в обороне Стеши и Лизы.

Внутри меня клокочет злость, но я ж не папенькина дочка Ангелина Голохвостова, я бабушка Ангелина Анатольевна, и моя злость мне подчиняется почти всегда — если не бьют, ясное дело. Поэтому… сейчас та злость достанется кому-то адресно.

Стеша и Лиза смотрят нагло — мол, что ты нам сделаешь? Настя и Маша переглядываются — ой, что будет. А вот Тася прячется за спины и смотрит в пол. То, что надо.

— Тася, а скажи-ка мне, кто устроил всё это? — спрашиваю тихо и мягко, ну то есть это я так хочу, а что там они видят-слышат, я не знаю.

Тася молчит, тогда я медленно иду к ней. Обхожу кровать, чтобы не столкнуться с остальными, и не свожу с неё глаз. Она по-прежнему смотрит в пол и не отзывается.