Ангелина. Проклятая сила (СИ) - Кальк Салма - Страница 19

— А может быть, не нужно меня в Воспитательный дом? Может, отпустить меня на четыре стороны, да я и пойду?

Про Матрёну я не заикалась, потому что у неё нет другой крыши над головой. А что я сейчас не я, а четырнадцатилетняя соплюха, тощенькая, круглолицая и с косичками, и не подумала. Зато Кирила Евсеич видел перед собой именно что сопливую малолетку.

— Далеко собралась-то? Особенно зимой? И дорогу, поди, знаешь? Ты, если что, в какой дом терпимости попасть ещё успеешь, а пока жопу-то прижми и не куражься, нечего. У тебя деньги есть? Нет. Или, может, ты что-то руками умеешь делать, за что деньги готовы платить? Нет. Вот научишься, там поговорим.

Я сильно сомневалась, что где-то в приюте научусь чему-нибудь востребованному в этой жизни. Но кто ж меня знает?

И конечно, был у меня козырь, о котором уважаемый Кирила Евсеич не знал и знать не мог. Потому что дома я, конечно, когда-то начинала просто преподавателем анатомии в мединституте, но потом оставила себе совсем немного часов и зарабатывала деньги в должности помощника руководителя. Руководителей. Оргом я была, скажу честно, богическим — по нашим-то местным меркам. И если что, не пропаду.

Главное — чтобы не одна, чтобы рядом были какие-никакие люди, вместе с которыми можно что-то делать. И я их непременно найду.

А пока… чёрт с ним, с Кирилой Евсеичем. Поеду, куда там он сказал. И по ходу разберусь.

Поутру за завтраком мне никто лишнего слова не сказал. Пришла и пришла. Ну и я тоже не ожидала ничего особенного — накормили, и спасибо. Вещички мои были ещё с вечера собраны, так что подручные Демьяна просто вытащили сундук в экипаж, да и всё.

Проводить меня вышла одна Матрёна, мы обнялись и поплакали немного.

— Ничего, я оттуда ещё выберусь, — хлюпнула я носом.

— Да погоди ты, неугомонная, может, глядишь, а всё не так плохо, как покажется, — вздохнула она.

Не так плохо, как здесь — это повисло между нами невысказанным. Но ничего, ничего. У Матрёны есть крыша над головой и работа, а у меня тоже будет какая-никакая крыша над головой.

Демьян велел мне поторапливаться, и я полезла в экипаж.

Сейчас его удалось рассмотреть — в день похорон было совсем не до того. Экипаж оказался крепким, внутри не дуло, ещё и жаровню, наверное, ставили для обогрева — ведь Кирила Евсеич ездит и далеко, и надолго. И даже Мишеньку берёт с собой, а тот, наверное, на лету зимой мёрзнет.

Кстати, Матрёна шёпотом рассказала — Мишеньку-то дед побил собственноручно. И строго-настрого приказал больше руки не тянуть к чужим вещам, ему не сказавшись. То есть, сказавшись, можно, да? Вот она, вся местная мораль, как она есть. Я главный, мне можно всё. Ты никто и звать никак, вот и молчи. А я никак не молчала, не выходило у меня. Ладно, что теперь, будем жить дальше и знакомиться с новыми возможностями.

До возможностей пришлось ехать — и далековато ехать. Если бы я ещё хоть как-то ориентировалась в местной географии — но нет, а карты родного города конца века приходилось видеть — где-то и как-то, но не могу сказать, что я их вот прямо подробно рассмотрела и запомнила.

Тьфу ты, тут же ещё великий пожар не то был уже, не то должен быть. И спросить не у кого.

Вообще я очень, очень нуждалась в человеке, с которым могла бы быть откровенной. Рассказать всё, как есть, и спрашивать совета- в обычных бытовых делах, которые у меня всю жизнь были совсем другие, и в вопросах обычаев и ментальности — она тоже другая, что бы мы ни говорили. А то приходится брести вслепую наугад — и время от времени попадать. Во всех смыслах попадать. Вот сейчас доедем, и я снова… попаду.

Почему-то я не сомневалась, что попаду. Характер такой, наверное. Дома тоже не сказать, чтобы прямо везде встревала, но если видела, что где-то какой-то косяк или ещё какой капец — не молчала. Видимо, здесь тоже буду… не молчать. А уж косяков и капецов на мой век хоть где хватит.

Экипаж останавливался — пару раз, кто-то снаружи что-то говорил, я не успевала увидеть. Но теперь уже остановился основательно — я слышала, что Демьян спрыгнул на землю, с кем-то о чём-то обменялся парой слов, потом стучался — отворяйте, мол. Ему не сразу, но отворили скрипучие ворота, и он стукнул мне в дверь.

— Вылезай, до дома сама дойдёшь.

Ну вот ещё, сама! А сундук?

Но всё оказалось проще, чем я думала — один из подручных Демьяна отправился с ним вместе, они и затащили мой сундук в сени двухэтажного деревянного дома, стоящего… на опушке леса. То есть, где-то на окраине, чтобы не сказать на отшибе.

У дома имелся двор, огороженный забором — впрочем, не самым новым и местами покосившимся под снегом. Ворота распахнули в мою честь, и можно было идти в тот самый дом.

И видимо, Демьян сказал какие-то правильные слова, потому что анонсированным им письмом от Кирилы Евсеича к госпоже директрисе заинтересовались и обещали сей же час сообщить Анне Ильиничне.

Нас встречали женщины в темных платьях и передниках, на головах платки — чистенько, но бедненько. В доме Кирилы Евсеича так не одевался никто. Или ты дама из общества, и носишь платья, или баба из людской, и носишь «парочку», просто та «парочка» может быть из более или менее хорошей ткани.

Тут ткань выглядела грубоватой и застиранной. Но если подумать, как они в этой реальности стирают, особенно зимой, то… лучше не думать, в общем.

А где здесь дети, интересно? Пока не показывались. И в том коридоре, где мы ожидали неизвестную мне пока Анну Ильиничну, было прохладно. Не так, как в доме Голохвостовых в Урике, но и не так тепло, как у Кирилы Евсеича.

Застучали по крашеному коричневой краской полу каблуки, и появилась Анна Ильинична. Как раз вполне в платье, с кружевным воротником и манжетами, и тоже с пенсне, как Ульяна Федотовна. Лет ей было, как мне показалось, под шестьдесят, и смотрела она строго.

— Добрый день. Это та самая девочка, о которой извещал меня господин Апрелков?

— Она, да, — Демьян сначала кивнул, а потом, очевидно, надумал и поклонился. — Вот, извольте, письмо.

Он и вправду вытащил откуда-то из-за пазухи конверт, на котором что-то написали — наверное, имя адресата. И отдал даме, дама кивнула и вскрыла, и достала листок и прочла. Потом оглядела меня.

— Акулина, значит, Апрелкова.

А мне захотелось завизжать, потому что ну какая к бесу Акулина? А потом я подумала.

Кирила Евсеич, выходит, желает по каким-то соображениям оставить в тайне моё настоящее имя. Значит, можно пока не размахивать моей метрикой, словно флагом, и придержать её. А повод выступить и поскандалить ещё найдётся, да не один, как я чуяла тем самым местом, каким обычно все и чуют. И поэтому я взглянула на директрису, улыбнулась и неловко поклонилась.

— Твой сундук унесут в комнату и поставят под кровать. Возьмёшь, что нужно, остальное убрать в кладовую. У нас не держат в комнатах посторонних предметов, — сообщила директриса. — Тебе принесут одежду, переоденешься, у нас носят форму. На обед ты уже не успела, теперь будет только ужин.

Слова про «только ужин» звучали как-то так себе, ну да ладно. Я молча кивнула, и пошла за двумя здешними мужчинами, которые потащили куда-то вглубь дома мой сундук.

Меня привели в комнату, где стояли кровати — шесть штук, и сидели девочки плюс-минус возраста Ангелины — семь. Когда все мы вошли, они разом повернулись к двери и ко мне.

— Ой, смотрите, новенькая.

— Я же говорила, эта кровать долго не пустует.

— Посмотрим, сколько новенькая на ней продержится.

— Смотрите, одета как деревенская, из деревни, наверное.

Тем временем мой сундук поставили возле самой ближней к двери кровати, очевидно, жить мне предстояло где-то тут. Правда, у стены сыскалась тумбочка — как и кровать, деревянная, покрашенная какой-то тёмно-серой краской. Мужики ушли, я осталась с сундуком и с девочками.

Они и впрямь были одеты в тёмные платья и белые передники. Это напоминало школьную форму, какой она была в моём детстве, пока не началась перестройка — коричневые платья и чёрные или белые фартуки. Одежда девочек оказалась очень похожей.