Реконкиста (СИ) - Алексин Иван - Страница 30

— Спасибо, что подоспел, пан, — процедил он сквозь зубы. — Хотя не ждал от тебя такой любезности. Или тебе так хотелось убить меня самому, что на других осерчал?

— Убить тебя? — в глазах Лисовского промелькнуло удивление. — Зачем?

Генерал прищурился, с трудом сдерживая рвущиеся наружу ругательства, облизал пересохшие губы.

— Так за тот разгром, что я тебе на дороге из Калуги в Брянск устроил? — издевательски хмыкнул он, смотря прямо в глаза литвину. — Ты тогда, помнится, еле ноги унёс.

Лисовский приподнял бровь, по-новому взглянув на Якима.

— Под Калугой? — переспросил он. — Вот теперь вспомнил тебя, воевода. Это же ты тогда саблей словно цепом махал. И, судя по тому, что я видел; так и продолжаешь махать, — если бы презрение могло убивать, Подопригора от взгляда полковника упал бы замертво: — Рубака ты, пан, неважный. Да и умом как вижу скорбный.

— Отчего же?

— Да кто же, находясь в моей власти, о таком напоминает? Не будь у меня к твоему царю послания от великого князя, я бы с тебя живого кожу снял.

— С живого, вряд ли, — рассмеялся Яким. Смех был хриплым, надорванным, злым. Он сплюнул на землю, размазывая красное по губам.

— Посмотрим, — кивнул ему полковник. — А пока веди меня к царю. Я послом к нему еду. — и, обернувшись к своему капитану, приказал: — Раненых добить. Кроме московитов.

— А с ними чего?

— А о том пусть у воеводы голова болит, — равнодушно пожал плечами Лисовский. — Мне до его воинов дела нет.

В царском шатре было душно. Свечи чадили, отбрасывая на стены шаткие тени. За полотняными стенами слышался гул лагеря — ржание коней, лязг оружия, голоса солдат.

Я сидел за походным столом, подперев голову рукой и молча слушал спор князя Скопина-Шуйского с дьяком Грамотиным. Спор, длившийся уже битый час и перешедший в стадию, когда они начали орать друг на друга.

— Да пойми ты, Иван Тарасьевич, что вчерашняя победа ничего не изменила. Нет Жолкевского, так Ходкевич остался! И если мы сейчас вглубь польского королевства уйдём, он нам все пути-дороги перережет. Ни один обоз до войска с Руси не дойдёт! Сначала Полоцк осадить нужно. Тогда и Ходкевич, и Радзивилл сами к нам придут.

— Да не придут ни тот, ни другой под Полоцк! — не согласился с фельдмаршалом дьяк. — Ходкевич после разгрома Жолкевского на открытое сражение не решится. Сил у него маловато. А Радзивилл на литовском троне ещё не крепко сидит. Он пока войско только собирает; наёмников по всей Европе нанимает, литовскую шляхту посулами на свою сторону переманивает. Вот нам и нужно князя, покуда он силу не набрал, разгромить. А Полоцк — крепость мощная. Мы под его стенами надолго застрянем.

— Государь, — ворвался в шатёр Никифор. — Подопригора вернулся!

— Так рано? — поднял я голову, чувствуя сердцем недоброе и спросил, видя по лицу главы государевой охраны, что это ещё не вся новость. — Что ещё скажешь?

— С ним чужой отряд прискакал. По виду казаки, оружие у всех доброе, кони хороши. Кривонос со своими стрелками их под прицел взял, а Яким с их начальным человеком у шатра стоит, впустить просит: грязный, пораненный, злой как собака.

— Да пёс с ним, с Якимом, — отмахнулся я. — Что за птицу он в лесу изловил, что сразу в царский шатёр тащит?

— Тот полковником Лисовским представился, царь-батюшка. Сказывает, что послом от самого великого литовского князя Кшиштофа Радзивилла к твоей милости прибыл. Только, нужно ещё посмотреть, — покачал головой Никифор, — кто кого в лесу изловил. С Якимом мало ратных людишек вернулось да и то, все пораненные.

Лисовский⁈

Я медленно выпрямился, почувствовав, как непроизвольна сжалась рука. Тот самый Лисовский, кровавый мясник Смутного времени, которому в этой реальности я не дал по-настоящему развернуться, тот самый Лисовский, за голову которого была назначена немалая награда, тот самый Лисовский, которого я поклялся стереть с лица земли.

Сам пришёл…

— Посол говоришь? — прошипел я растревоженной змеёй. — Ну, зови тогда, раз посол. Мы в походе, церемонии разводить не будем.

Шатер распахнулся, и внутрь шагнул коренастый человек в красном плаще. Высокая оторочена мехом шапка из-под которой на плечо свисал длинный оселедец (чуб у казаков), пышные, закручены вверх усы. Глаза — серые, холодные, словно застывшие на морозе льдинки, скользнули по шатру, всё подмечая, запнулись на мне, сверкнув лёгкой, почти неуловимой усмешкой.

Вслед за Лисовским, встав за спиной, вошли два рынды. Рядом, тяжело дыша, застыл Подопригора. Генерал был бледен, с грязным, вымазанным кровью лицом, в его глазах горела такая ненависть, что казалось, он готов был вцепиться в горло литвину зубами.

— Ваше величество, — слегка поклонился вошедший, подняв обмотанный шёлковой верёвочкой с печатью свиток. — Разрешите представиться: Александр Юзеф Лисовский, полковник войск Речи Посполитой, а ныне — посланец его светлости великого князя литовского Кшиштофа Радзивилла.

— Великого князя? — деланно удивился я, не спеша принимать верящую грамота (документ, подтверждающий полномочия посла). — С каких это пор шведский король получил право литовской короной распоряжаться? Или твой господин самовольно её на себя надел? Так я самозванцев с давних пор не люблю. Совсем недавно последнего на кол посадил.

— Радзивилл мне не господин! Но на трон великий князь сел не самовольно. Его великий сейм избрал.

— Так же незаконно созванный, — хмыкнул я в ответ. — Я к чему это говорю, пан Лисовский. Раз я Кшиштофа великим князем не признаю, то и ты посол ненастоящий. А за твою голову награда так и не отменена. Похоже, её Якиму выплатить придётся.

Подопригора ещё больше побледнел, купившись на мою подначку. Ясно же, что тут скорее его изловили. Иначе бы он Лисовского в цепях ко мне притащил. Или не притащил бы вовсе, «нечаянно» зарубив в яростной схватке.

— Не заслужил я награды, государь. Случаем в лесу встретились.

— Если даже не признавать Радзивилла великим князем, то титул имперского князя всё едино за ним остаётся. А имперский князь, по своему статусу, имеет право напрямую с правителями иных стран общаться и послов к ним посылать. Здесь печать Радзивиллов, царь, — полковник поднял свиток над головой. — Великокняжескую печать к моему отъезду ещё не изготовили, — пояснил он спокойно. — А, значит, я всё же посол и моя персона неприкосновенна.

Мда. Этот раунд Лисовский выиграл. И держится хорошо. Даже бровью не повёл, когда я о казни заговорил. Интересно, это он такой продуманный и специально личную печать Радзивилла на верящую грамоту вытребовал или просто случайно совпало? Но, даже если и совпало, то новоявленный посол довольно быстро сориентировался. Сообразительная сволочь!

Ну, ладно. Даже когда нельзя, но очень хочется, то можно. Что там за убийство посла полагается? Война? Так мы и так с Радзивиллом не чаи распивать собираемся. Как раз поход к Вильно до появления Лисовского обсуждали. Но сначала нужно всё же выслушать, что там новоявленный царственный собрат предложить собирается. Вдруг в подданство проситься надумал?

— Прими.

— Государь! Фёдор Борисович! Да я…!

— Помолчи, Яким, — остановил я жестом Подопригору, сообразившего, что жертва может ускользнуть и, дождавшись, пока Грамотин заберёт у посла грамоту, кивнул: — Говори.

— Великий князь Кшиштоф Радзивилл, — произнёс Лисовский с нажимом на титуле, — узнал о тайном сговоре между польским и шведским королями. Густав Адольф пообещал Владиславу передать тому литовскую корону в обмен на отказ Речи Посполитой от сюзеренитета над Курляндским герцогством. Военный союз с ними распался. Поэтому теперь великий князь готов заключить такой союз с тобой, царь московитов. Кшиштоф согласен, в случае признания тобой его титула, отказаться в пользу Московского царства от Задвинского герцогства, Киевского и Мстиславского воеводств.

— Какой молодец! — весело рассмеялся Грамотин, лишь только посол смолк. — Отдаёт нам то, чем и так не владеет.