Грибник или партизан поневоле (СИ) - Берг Александр Анатольевич - Страница 26

— Прижать к земле! — заорал Петренко, направляя огонь ДП-27 по скоплению немцев у амбара. — Не давать головы поднять!

Наши бойцы действовали слаженно, как на учениях. Двойки и тройки рассредоточились, используя немецкие грузовики как мобильные укрытия. Огонь СВТ был методичным и сухим: ни одной пули в молоко. Немецкий офицер, пытавшийся организовать сопротивление у здания правления, рухнул после первого же выстрела нашего снайпера.

Когда сопротивление было сломлено, я дал команду «Вперед». Мы методично зачищали дома, в которых засели остатки карательного отряда. На их лицах не было ярости — только липкий, холодный страх. Они видели нашу форму, наши маскировочные костюмы, слышали работу автоматики, которой у партизан быть не могло. Вернее быть в таком количестве, не когда абсолютно все вооружены самозарядным или автоматическим оружием, да ещё с таким количеством пулемётов. Кстати тут мы могли не опасаться задеть мирных жителей, их просто не осталось. В дома к засевшим там карателям сначала влетала одна или две гранаты Ф-1, и только затем, после взрыва, туда врывались бойцы с ППД. Короткая очередь в тела, не выясняя, жив немец ещё или уже нет и дальше.

— Пленных не брать, — бросил я, проходя мимо одного из выживших, пытавшегося ползти к лесу. — Сегодня у Арона будет много «материала».

Операторы, не теряя времени, уже вовсю работали. Камеры стрекотали, фиксируя всё: от трупов карателей до лиц моих бойцов — сосредоточенных, холодных, лишенных жалости. Это был уже не просто бой, это была демонстрация силы, предназначенная для кинохроники. Но более всего зрителей должно было впечатлить то, что все бойцы однообразно одеты в маскировочные костюмы «Леший» и вооружены самозарядным и автоматическим оружием. Когда зритель увидит, что в глубоком вражеском тылу работает такая группа, которая при этом использует трофейный транспорт, то уже одно это должно поднять их дух.

К вечеру всё было кончено. Мы быстро собрали трофеи: оружие, документы, жетоны. Пришлось правда попотеть, когда с тел снимали кожу, каждый такой будущий подарок клали в отдельный мешок с его личным жетоном. Это что бы знать, кому именно, вернее кто именно это был раньше. Никаких следов нашего пребывания, кроме ошкуренных тел карателей, не должно было остаться.

— Командир, — ко мне подошел Петренко, вытирая руки. — Мы нашли у их командира списки их «подвигов» за этот месяц. И адреса.

Я взял бумаги. Напротив каждой фамилии значились домашние адреса в Германии. Идеально.

— В машину, — скомандовал я. — Возвращаемся. Сегодня мы не просто отомстили за уничтоженное гражданское население, мы начинали отправку в Германию «бандеролей», которые её точно взорвут.

Пока колонна разворачивалась, я смотрел на догорающий сарай. Мы не успели спасти людей в этот раз — это стало горьким уроком. Но я знал: за этот сарай, за каждого сожженного человека, в Германию полетят десятки посылок с «личным приветом» от 13-й бригады и предупреждением, что пока будут убивать мирных людей, в Германию по почте будут отправляться назад каратели.

Мы уходили в ночь, а над лесом висел только густой дым, который вскоре развеет ветер. В тех комендатурах, которые ещё про нас не знают, скоро узнают, что в этом секторе появилась бригада, для которой нет линии фронта и нет правил. Есть только цель — и неизбежное наказание за преступления против мирных жителей.

— Волков, — сказал я, когда мы отъехали на безопасное расстояние. — Готовь пленку. Москве нужно видеть, как мы приводим приговоры в исполнение.

Капитан кивнул, кутаясь в плащ. Он уже не задавал лишних вопросов. Он просто делал свою работу — обеспечивал «Гридню» статус, который в Москве оценят по достоинству. А я за рулем своего «Опеля» уже строил маршрут до следующей цели. Ровно больше не казалось мне далекой целью. Оно стало неизбежностью.

Работа Арона была кропотливой, почти хирургической. Он не просто выделывал кожу — он готовил «послания», которые должны были пережить годы. Каждый каратель в виде собственной полностью снятой кожи, как шкура какого зверя, каждая бирка с именем и адресом были тщательно упакованы в промасленный пергамент, чтобы содержимое посылки не испортилось в пути и не вызвало подозрений у почтовых служащих раньше времени.

Через два дня после боя возле Бердичева состоялась встреча с подпольщиками. Им передали телегу с посылками, причём для того, что бы телегу случайно не проверили в городе, возница был полицейским. Да, в полиции, которую организовали немцы были не только различные уроды. Хватало там и подпольщиков, которых специально туда отправили для того, что бы знать, что происходит. Вот в и в этом случае, полицай для немцев свой и ни кто в спокойной обстановке проверять его груз не станет.

— Мюллер подтвердил, — негромко доложил капитан, вернувшись в землянку. — На завтра запланирована отправка почтового состава в сторону Бреслау. Наш человек в распределительном центре уже получил указания: посылки должны попасть в вагоны с пометкой «полевая почта». Они дойдут до адресатов в Германии как обычные бандероли, отправленные с фронта. А самым циничным тут было то, что отправителем значился сам каратель, чьи останки и были в посылке.

Я подошел к карте. Житомир и Ровно ждали, но теперь я понимал: мы нанесли удар туда, где у немцев не было фронта — в их семьи.

— Пусть получают, — сказал я, глядя в окно на своих бойцов, которые, не дожидаясь рассвета, заканчивали проверку двигателей «Опелей». — Пусть каждая фрау в Рейхе знает, чем занимается её муж, когда пишет домой «всё спокойно, в деревнях тишина».

Вести о «посылках» дошли до нас спустя три недели. Волков, получив шифровку из Москвы, выглядел ошарашенным. Он вызвал меня в штаб, где в углу уже привычно стоял «штурмбаннфюрер» Рамм, ставший свидетелем нашего очередного успеха.

— Центр передает отчеты от агентуры в Германии, — начал Волков, не глядя мне в глаза. — В тех городах, куда пришли «посылки», начались беспорядки. Гестапо проводит массовые аресты, проверяя всех почтовых служащих. Но самое главное — эффект страха. Немцы теперь боятся вскрывать любую корреспонденцию пришедшую от их воюющих родственников. Они боятся почтальонов. Это парализовало нормальный обмен новостями между фронтом и тылом.

Я усмехнулся. Мои руки сжимали планшет с картой Ровно. — Они создали систему террора, — сказал я, глядя на пустые стеклянные глаза Рамма. — Мы просто сделали в ответ эту систему адресной. Теперь война для них не на карте, она у них на обеденном столе.

— Но есть и обратная сторона, — добавил Волков. — Берлин в ярости. Они перебрасывают в наш сектор дивизию, усиленную жандармерией и полевой разведкой. Они хотят найти не отряд, они хотят вырезать нас под корень, чтобы стереть память об этом позоре.

— Отлично, — ответил я, выпрямляясь. — Пусть идут. Нам как раз нужно больше «материала» для Арона, и тем страшнее для них будет, когда присланные сюда войска так тут и останутся, сгинув полностью в наших лесах.

Я понимал, что ставки подняты до предела. Впереди была дорога на Ровно — логово нацистской администрации, где мы должны были показать, что «13-я бригада» — это сила, которая не просто действует в тылу, а диктует свои условия игры.

Типичный немецкий городок под Нюрнбергом. Фрау Гретхен Нуссбаум, жена обер-ефрейтора, служившего в том самом карательном батальоне, получила уведомление о посылке. Она ждала вестей — муж писал, что скоро получит отпуск. Когда почтальон, уставший и замотанный, оставил на пороге тяжелый сверток, обмотанный шпагатом, сердце Гретхен забилось в радостном предвкушении: «Гостинцы с Востока». Муж уже присылал ей подарки из далёкой России, в том числе и изумительную пуховую шаль, которой обзавидовались все соседки. Интересно, а что её Гюнтер прислал ей на этот раз. Она вскрыла посылку на кухонном столе. Внутри лежал аккуратно сложенный пергамент, когда она его развернула, то вначале даже не поняла что это. Плотно уложенный свёрток явной кожи. А когда она его достала и развернула… Крик, который она издала, слышали соседи на всей улице. Когда к ней приехала вызванная соседями полиция и местный представитель НСДАП, они не нашли слов. Сама фрау Нуссбаум была в невменяемом состоянии, на полу лежала большая, выделанная кожа, явно снятая с человека. Сунувшаяся соседка, внезапно узнала в ней Гюнтера и побледнев, пулей выскочила из дома, после чего её долго рвало.