Казачья воля (СИ) - Тереньтьев Михаил - Страница 9

— И где твои сто шагов.

— Я сбился, — сказал он, задыхаясь.

Так мы прошли ещё шагов сорок. Промоина повернула, и стало легче: за поворотом верх поднялся, и с него нас уже не было видно. Бежать мы перестали и дальше брели к балке, не отпуская друг друга…

Отпустил я его у трёх верб, где балка разваливается надвое.

— Тебе куда?

— Домой.

— Домой нельзя.

Он молчал.

— Тебя с позавчера нет дома. А с этой минуты искать будут по-настоящему. Утром к твоему двору придут первым делом.

— Куда ж мне.

— Куда угодно, только не домой и не до свету. Есть куда?

Он подумал.

— К свояку есть. За водой.

— Лёд держит?

— У закраины не держит. Я знаю где.

Я не стал спрашивать, где именно.

— Теперь так, — сказал я. — Меня ты не видел.

Он посмотрел на меня — он стоял близко, но темно было так, что лица не разобрать, и я это знал, и он это знал тоже.

— Я и не видал, — сказал он.

— Совсем?

— Совсем. — Он помолчал. — Ты, мил-человек, руки мне отвязал, а лица я твоего не видал. Вот и весь мой сказ, кто б ни спросил.

— И своим не скажешь?

Он провёл языком по разбитой губе и поглядел в сторону хутора.

— Своим — тем более.

Он постоял ещё немного, будто чего-то ждал. Потом сказал:

— Спасибо. — И пошёл вниз, к воде, и через пару шагов его не стало слышно.

Я остался один и сел. Просто сел.

Сидел, наверное, минуту. Может, две. Ребро отпускало медленно, во рту стоял вкус железа, и руки мелко дрожали — обыкновенно, как дрожат после работы, от нервяка, а не как в книжках.

За хутором, на околице, кричали. Потом там зажгли огонь — не лампу, а костёр или факел, и он ходил вдоль плетней. Потом закричали в другом месте, дальше. Это была уже не погоня, а начало облавы: крики уходили от промоины к хуторским воротам.

Место для тайника я выбрал ниже развилки, под одинокой вербой у воды. К нему пошёл по закраине, последние шаги — по мелкой воде вдоль берега. Лёд дважды проломился под сапогом, вода взяла штанины до колен, зато от трёх верб к подмыву не тянулась новая дорожка по песку.

К утру они пойдут по дворам.

Винтовки я спрятал в балке, под подмывом у корней той одинокой вербы, где вода вымыла нору в глине. Уложил их на сухую траву, которой в подмыве набилось с осени, забил вход сухой глиной, заложил дёрном и приволок сверху корягу — не для маскировки, а чтобы самому найти.

Патроны положил туда же. Сто двадцать штук — я пересчитал их в норе на ощупь, потому что человек, не знающий своего запаса, потом стреляет наугад.

Подмыв был готовой норой, копать её не пришлось. Дольше всего я подбирал дёрн: сверху он примёрз и не поддавался рукам. Я обломал сук потолще и поддел им один край.

Лист остался за пазухой. Его прятать было нельзя: его надо было читать.

Домой я вернулся задами, через два чужих огорода и одну поленницу, когда небо на востоке уже собиралось сереть.

Отец сидел на лавке у окна, одетый, в сапогах.

Он посмотрел на мои руки — пустые, — на мокрые до колена штаны, на глину.

— Слышал? — сказал я.

— Весь хутор слышал.

Я сел и стал стягивать сапоги.

— Утром пойдут по дворам, — сказал я.

Отец перевёл взгляд на ворота.

— Пойдут, — согласился он. — У нас на воротах мелом помечено. Значит, к нам из первых.

— Значит, из первых.

— Ты в доме чего оставил?

— Ничего.

— На себе?

Я подумал про лист за пазухой и врать не стал.

— Бумага.

Он повернул голову.

— Читал?

— Не всю.

— Наши там есть?

— На этом листе нет.

Он думал над этим дольше, чем я ждал.

— А чужие есть, — сказал он.

— Одиннадцать.

Отец поднялся, прошёл к печи, потрогал заслонку, зачем-то её поправил и вернулся на своё место у окна.

— Одиннадцать, — повторил он. — И что ты с ними делать станешь?

— Пока не знаю.

— Вот это первое честное слово за нынешнюю ночь.

За окном по улице прошли — не двое и не трое, а много, и прошли не таясь. В конце улицы забарабанили в чьи-то ворота кулаком. Потом ещё раз, дальше.

За занавеской скрипнула кровать: Настя села.

— Настька, спи, — сказал отец, не оборачиваясь.

— Я сплю, — сказала Настя.

Отец поглядел на мои сапоги, на глину до колена, на мокрое.

— Обей о скребок, — сказал он. — И вымой.

Отец был прав, очередь у нас была первой — двое пересчитали всех у ворот, заглянули в сарай и ушли. Настоящий обыск начался на следующий день, в девятом часу.

Восемь человек и подвода. Ворота открывать не стали, снесли вертушку прикладом и вошли всей толпой сразу.

— Все на баз! — крикнули от порога. — Живо!

В окно я успел увидеть, что то же самое делается у соседей: там уже стояли на снегу и кричали.

Настя вышла первой. Отец — за ней, надевая полушубок на ходу. Я вышел последним и встал у стены, куда поставили.

Обыск шёл быстро.

Вилами в солому — трижды, наискось. Крышку погреба сорвали и полезли с фонарём. В сарае вывалили из ларя весь корм и разгребли сапогами. Кто-то залез на чердак и сбросил оттуда старый хомут, и хомут упал на землю с тяжёлым мёртвым стуком.

Настя дёрнулась.

— Стой, — сказал отец, не поворачиваясь.

Она встала.

Один из них взял с полки её шкатулку, вытряхнул на пол и пошёл дальше. По полу покатились нитки, напёрсток и что-то мелкое, что закатилось под лавку и там осталось.

— Ищи, ищи, — сказал отец громко. — У нас всё на виду.

— Молчать, дед.

Печь разворошили кочергой. Постель стянули на пол. Икону сняли с полки, посмотрели за ней и поставили обратно — боком.

Старший у них был не Дыба: он распоряжался обыском и ходил следом за теми, кто выворачивал дом. Дыба стоял посреди база, играл плетью и смотрел на нас троих.

— Беркутовы, — сказал он.

— Мы, — сказал отец.

— Сдавали чего?

— Шашку и винтовку. В прошлый понедельник.

— Кто принимал?

— Мне не докладывали.

— А кто у вас тут по ночам такой ловкий ходит — тоже не докладывали?

— Тоже.

— Плохо у вас с докладами.

— Стары мы, — сказал отец. — Нам уж не докладывают.

Дыба перекинул плеть из ладони в ладонь.

— Позапрошлой ночью где были?

— Дома.

— Все?

— Все.

Он посмотрел на меня.

Я стоял и смотрел в землю в двух шагах перед собой. Сапоги я вымыл ещё второго и просушил у печи; глины на них не было, и это была вся моя защита.

— А этот?

— Сын, — сказал отец. — Контуженый.

— Что-то у вас все контуженые.

— Германская была, — сказал отец. — Долгая.

Дыба подошёл. Он был на голову ниже меня и шире вдвое, и от него пахло кожей и махоркой.

— Смотри на меня, — сказал он.

Я поднял глаза и посмотрел мимо. Смотреть мимо не пришлось учиться — мешала голова, честно мешала: с ночи в затылке стоял тупой гуд.

Дыба подержал паузу.

— Руки покажь.

Я показал.

Руки были в ссадинах, под ногтями засохла глина, один ноготь был обломан: подмыв и мёрзлый дёрн всё-таки оставили след. Я стоял и ждал.

— Мозоли, — сказал Дыба. — Хозяйственный.

Он повернулся и пошёл к воротам. Я выдохнул только тогда — и выдохнул неглубоко: рёбра не дали.

— Забирайте того, с краю, — сказал он на ходу. — И того, с Кривого. И этих двоих, что вчера у лавки стояли. И вон тех двоих у колодца.

— За что? — сказал кто-то от соседнего плетня.

— Пока ни за что, — сказал Дыба. — Пока.

Он остановился в воротах и повернулся к базу так, чтобы слышали и за плетнями.

— Слушать всем! Кто позапрошлой ночью ходил к обозу — пусть придёт сам. Придёт сам — с этими шестью ничего не сделается. Не придёт — пеняйте на себя, а не на советскую власть. По мандату военно-революционного комитета сроку ему до завтрашнего утра.

Он сел на подводу боком и подвода поехала.