Казачья воля (СИ) - Тереньтьев Михаил - Страница 30

— А ежели вздёрнут?

— Тогда мы зря ходили, — сказал я. — Только они сперва будут искать, где обрыв.

Он подумал секунды две.

— Мешки?

— Мешки тоже.

— Аппарат?

— Ключ и катушка в мешке за пазухой. И сумка. Больше ничего.

— А его? — сказал Тимофей и показал подбородком туда, где лежал проводник.

Я посмотрел на Гаврилу, державшего Семёна, и на двоих, уже подставивших плечи под связанные винтовки.

— Его несём.

— Он мёртвый.

— Я знаю, что он мёртвый.

— Степан Тихонович. Три версты по дну. С раненым.

— Несём, — сказал я. — Он у нас первый. Бросим первого — второго и подбирать не станут.

Тимофей спорить не стал и подошёл первым.

Тимофей повернулся к своим.

— Развязывай, — сказал он.

— Кого первым? — спросил второй номер.

— Семёна, — сказал Тимофей.

— Проводника, — сказал я одновременно.

Мы посмотрели друг на друга.

— Раненого первым, — сказал Тимофей. — Пока он ещё сам помогает себя поднять. Мёртвый подождёт.

— Делай.

Гаврила и второй номер продели две винтовки в ременные петли. Семён увидел и попытался сесть.

— Я пойду.

— Пойдёшь, — сказал Гаврила. — Лёжа.

— Так винтовки погнёте.

— А ты полегче будь.

Архип уже делил остальных по двое.

— Проводника первая пара несёт до поворота, там меняется. Льюис без диска. Диски — одному, не в разные руки.

— Почему одному? — спросил приданный.

— Чтоб потом не искать, у кого какой.

— А сумка?

— У Степана.

— Ключ и катушка?

— Тоже у него, — сказал Тимофей. — Если он упадёт, поднимаете сперва его. Не потому, что старший. Потому, что у него обе бумаги и связь.

Бухты мы скатили в воду на дне промоины и притоптали. Лошадь расседлали, вывели за повод по пологому откосу и отпустили наверху. Она захромала прочь; даже такой след мог оттянуть на себя тех, кто шёл за нами.

Проводника несли двое, сменяясь. Семёна несли на двух винтовках, перевязанных ремнём, и несли его Гаврила и его номер, а Льюис в это время нёс Тимофей.

Шли всю ночь и половину следующего дня.

Дважды ложились и лежали подолгу. Один раз в версте от нас прошли верховые, и Семён в этот момент начал говорить вслух, и Гаврила зажал ему рот ладонью и держал, пока не прошли, и Семён потом два часа молчал и не смотрел ни на кого.

К своим вышли двадцать пятого, во второй половине дня.

Проводника мы сдали его же людям — тем, кто его нам давал. Я сказал, как он погиб и где, и мне задали два вопроса и больше ничего не спросили. Фамилию его я в тот день слышал дважды и запомнил только со второго раза.

Мешок со снятыми ключом и катушкой я отдал штабному связисту. Он проверил детали по одной, завернул обратно и записал, с какого участка их принесли; аппарат в сторожке без них оставался немым, но подлежал ремонту.

Семёна отвезли в Затонский, к бабке, которая умела больше нашего.

— Две недели лежать, — сказала она. — А лучше три.

— Он не пролежит и трёх дней, — сказал Гаврила.

— Пролежит, — сказала бабка. — Я его привяжу.

Мишка сидел под окном на завалинке и в дом не заходил.

— Он живой? — спросил он, когда я вышел.

— Живой.

— А тот?

Он не знал имени. Он видел только, что принесли двоих, а увели одного.

— Тот нет.

Мишка кивнул и стал смотреть в землю.

— Дядя Степан.

— Что.

— А если б я с вами пошёл…

— Ничего бы не переменилось.

— Это вы так говорите.

— Это я так считаю, — сказал я. — А говорю тебе другое: сиди тут, покуда не пришлю.

Бумаги я разобрал вечером, на столе, при двух лампах.

Их было три сорта.

Первое — ведомость снабжения, скучная и подробная: пуды, вёдра, овёс, соль. Я отложил её и потом полночи к ней возвращался, потому что скучная бумага рассказывает больше, чем интересная.

Второе — копия распоряжения Северина. Вверху стояло: «По указанию т. Северина». Три пункта, и в третьем говорилось про заложников: брать не подряд, а по реестру, поимённо, и о каждом взятом доносить.

Третье была карта. Не боевая — этапная: точки, где держат взятых, и дороги между ними, и при каждой точке — цифра.

Я сидел и смотрел на эти цифры долго.

Тимофей стоял у меня за спиной и тоже смотрел.

— Это что? — сказал он.

— Это сколько где людей.

— Наших?

— Наших.

Тимофей провёл пальцем от одной точки к другой, не касаясь бумаги.

— Тут двенадцать. Тут девять. Тут опять двенадцать.

— Так написано.

— Это на какой день?

Я посмотрел в угол карты. Дата была, но мелкая и смазанная.

— На двадцать первое. Может, на двадцатое.

— Значит, нынче там может быть иначе.

— Может.

— А дорога?

— Дорога останется.

— Если мост не размыло.

— Если не размыло.

Он перешёл к ведомости.

— Это что даёт?

— Где сколько едят. Где есть лошади. Куда чаще возят овёс.

— А где люди?

— Не обязательно. В сторожке ели трое, а в ведомости они могли стоять одной строкой вместе с обозом.

— Значит, и это не счёт.

— Это след. Счёт надо проверять.

Тимофей кивнул на распоряжение Северина.

— А это?

— Это приказ брать по реестру.

— Исполнен?

— Не написано.

— Кого уже взяли?

— Не написано.

— Тогда у нас три бумаги, и ни одна не говорит, что будет завтра.

— Да.

— Зато каждая говорит, куда смотреть.

— Да.

Он выпрямился.

Он помолчал.

— Ты за этой сумкой не ходил, — сказал он наконец. — Её Архип поднял, случаем.

— Случаем.

— А провод мы взяли по приказу, и за него отдали проводника и Сёмку.

— Да.

Тимофей постоял ещё немного.

— Я это не в укор, — сказал он. — Я это, чтоб ты завтра, когда докладывать пойдёшь, сказал как есть. Не складно, а как есть.

— Скажу.

— И про лошадь скажи.

— И про лошадь.

— И про то, что расписания мы не проверили.

— И про это.

— Про это в первую голову, — сказал Тимофей. — Потому что это не обозная беда и не Сёмкина. Это наша.

Лазарет в Вёшенской устроили в школе. Парты сдвинули к стенам, раненые лежали между ними на соломе, которую меняли редко.

Ночь после возвращения Семён провёл у бабки в Затонском. Утром двадцать шестого она велела везти его к фельдшеру: жар поднялся, а держать такого раненого одной она не бралась. До Вёшенской его довезли на первой попутной подводе; последние полверсты, где колея стала совсем жидкой, несли на связанных жердях.

Мы внесли Семёна и встали посреди коридора, потому что не знали, куда.

В коридоре было человек десять. Двое стояли с носилками, как мы. Баба в платке металась от двери к двери и спрашивала про сына, и ей два раза ответили, и она спросила в третий. У окна на подоконнике сидел парень с обмотанной головой и ел хлеб.

Пахло тут не лазаретом, а школой: мелом, сырым деревом и мокрой одеждой. И поверх этого шло второе, к которому привыкаешь на третьи сутки и о котором потом стыдно вспоминать.

— Куда? — сказал Гаврила в пространство.

Пространство не ответило.

— Направо не носите.

Голос был не громкий, но он прошёл через весь коридор.

Девушка шла от дальней двери с ворохом чего-то в руках и на ходу перебросила косу за спину — движением коротким и деловым, каким освобождают руки.

— Направо горячие, — сказала она. — Ваш с чем?

— Бок навылет, — сказал Гаврила. — Ранен позавчера ночью.

— Жар был?

— Со вчерашнего.

— Тогда прямо и до конца, у окна место. — Она уже шла мимо. — И не кладите его на пол. Возьмите две парты, сдвиньте и положите на них, а солому сверху.

— А парты чьи?

— Ничьи. Тут четвёртую неделю никто не учится.

Мы сдвинули две парты.

Пока сдвигали, я успел посмотреть, как тут всё устроено, и увиденное мне не понравилось.