Казачья воля (СИ) - Тереньтьев Михаил - Страница 24

— Я ввожу резерв, — сказал Тимофей.

— Не ждёшь нового приказа. Этот уже дан. Решение твоё, ответ мой.

Тимофей посмотрел на двенадцать коней у кошары.

— Принял.

От каждого поста к кошаре мы провели по два хода: прямой через лощину и запасной вдоль терновника над водой. Оба прошли днём и после темноты; на бумагу их не наносили.

Первый ход Брыкин прошёл верхом. В лощине конь дважды оступился на подмёрзшей колее, а у кошары пришлось нагнуть голову под сухой веткой.

— Ночью первого же снимет, — сказал он. — И ветку эту всякий раз цеплять будете.

— Значит, рубить?

— Не рубить. Рубленое место с того берега блестит. Подвязать выше.

Он слез, подтянул ветку сыромятиной и заставил ближайшего всадника пройти под ней в папахе. Потом ещё одного — на коне повыше. Оба прошли.

Запасной ход вдоль воды не понравился мне: слишком близко к кромке, весной отрежет. Брыкину не понравилось другое.

— Тут двенадцать не пройдут.

— Почему?

— Первый пройдёт. Второй. Третий. А четвёртый уже по месиву. Последние будут не резерв, а обоз.

Он развернул четвёрку, с которой приехал, и провёл их цепью, не след в след: двоих выше терновника, двоих у воды. Потом поменял пары местами на обратном ходу. Землю истоптали шире, зато ни одной глубокой колеи не осталось.

— Вот это по-казачьи? — спросил я.

— Это по-лошадиному, — сказал Брыкин. — Лошадь умнее устава, когда ногами думает.

Тимофей всё время шёл рядом молча. У кошары он остановил последнего всадника и велел показать, что тот понял.

— С бугра — прямым, — сказал тот. — С внешнего — вдоль терновника.

— Если там уже стреляют?

Всадник задумался.

— Куда гонец покажет.

— Гонца может не быть.

— Тогда по выстрелам.

— А если выстрелы с двух сторон?

Тот посмотрел на меня, потом на Брыкина.

— Старший решает.

— Кто старший?

— Кто первым увидел.

— Теперь понял, — сказал Тимофей.

К вечеру каждый из двенадцати прошёл оба пути. Двое сбились в темноте; их вернули и провели снова. Брыкин не торопил.

— Один раз сейчас потеряем, — сказал он, — ночью не потеряем.

Гонец приехал восемнадцатого, под вечер.

Он приехал с юга открыто, по дороге. Лукьян с внешнего поста пропустил его и послал за мной другого хуторского мальчишку.

Гонец был молодой, ладный, на хорошей лошади, и держался уверенно.

— От окружного, — сказал он и подал сложенный вчетверо лист. — Приказ.

Я прочёл.

Переправу оставить. Людей увести к северу, на соединение. Заслон снять к утру девятнадцатого.

Бумага была настоящая на вид: та же серая, тот же писарский почерк, что я видел на других приказах, печать смазанная, но печать.

Я подержал её в руках чуть дольше, чем нужно.

Читать чужие бумаги я за эти недели навострился, и первое, что я в этой прочёл, было не в словах.

Приказ был правильный.

Он был до того правильный, что его можно было исполнить не думая: коротко, ясно, со сроком, с подписью. За две недели я не видал ни одной нашей бумаги, написанной так хорошо.

— Тимофей, — сказал я. — Позови Архипа. И Семёна с его счётом.

Архип пришёл, посмотрел на гонца, ни о чём не спросил и сел рядом на бревно, будто погреться.

— Из Вёшенской? — сказал он.

— Оттуда.

— Долго ехал?

— С утра.

— С утра, — повторил Архип. — Через Гнилой мост, стало быть?

— Через него.

Архип нюхнул табаку.

— Ну, значит, вода спала, — сказал он с удовлетворением. — А то мне говорили, там низом залило.

— Залило, — согласился гонец. — Я стороной брал.

— Стороной, — сказал Архип. — Это луговиной, что ли?

— Луговиной.

Архип помолчал.

— Семён, — сказал я. — Он через нас проходил?

Семён уже листал сшитые нитками листы, куда с двенадцатого числа заносил всех, кто шёл через переправу.

— Нет, — сказал он. — Ни нынче, ни вчера. С юга за двое суток прошли шестеро, и все шестеро — наши.

— С юга? — сказал гонец. — Так я с севера.

— С севера ты пришёл по дороге, — сказал Архип. — А на дороге от бугра тебя Лукьян увидал. Он тебя увидал, когда ты уже с юга на неё вышел, от поворота.

Гонец улыбнулся.

— Так я ж говорю, стороной брал.

— Слазь с коня, — сказал Архип ласково.

Тот слез не сразу. Сперва посмотрел на дорогу за спиной, потом на воду — и на воду посмотрел дольше. Потом слез.

Архип обошёл лошадь кругом, присел и потрогал ей бабки — сперва передние, потом задние.

— Чистые, — сказал он.

Все посмотрели.

Лошадь была в дорожной пыли по брюхо и совершенно чистая ниже колен. Ни глины, ни налипшего, ни того чёрного, что берётся на ногах у всякого, кто прошёл луговиной по разливу.

— По луговине пройти и ног не замарать — это надо уметь, — сказал Архип. — Ты, парень, где коня менял?

Гонец не ответил.

Взяли его без единого удара. Он и сам это понял и рук не поднимал — просто стоял и смотрел в землю, и я подумал, что ему, наверное, лет двадцать.

— Что с ним? — спросил Тимофей.

— В амбар. И на этот раз — четверо на одного, и старший по имени.

— Кормить?

— Кормить, — сказал я. — И не бить. Он мальчишка, и он нам ещё скажет, кто его послал, если с ним по-людски.

— А ежели не скажет?

— Тогда не скажет.

Брыкин, который всё это время стоял в стороне, подошёл и взял у меня бумагу.

— Чисто писано, — сказал он. — Я бы поверил.

— И я почти поверил.

— А чего не поверил?

— Печать, — сказал я, и это была неправда. — И то, что приказ пришёл вечером, а исполнять велено к утру. Так пишут, когда не хотят, чтоб переспросили.

Брыкин перечитал.

— И это верно, — сказал он.

— И вот что, — сказал Архип. — Ты, Степан, впредь на бумагу не гляди вовсе.

— А на что?

— На человека и на коня. Бумагу тебе кто хошь напишет. А коня подделать некому.

С того дня всякого гонца сперва встречал он.

Уговорились и о признаке: настоящий должен назвать, кого он видел у нас на переправе в прошлый свой заход и что тот делал. Признак был неудобный, и вечно его втайне не удержать, и лучшего мы не придумали.

Семён попробовал сразу.

— Видел Лукьяна, — сказал он, изображая гонца. — На посту сидел.

— Не годится, — сказал Архип. — Это с дороги видать.

— Видел Гаврилу. Он пулемёт чистил.

— И это всякий скажет, кто про пулемёт слыхал.

— Тогда чего же?

Архип оглядел кошару.

Гаврила сушил портянку, второй номер возился с пустым диском, Тимофей точил карандаш. Лукьян на дальнем посту был невидим.

— Что видел, то и скажет, — ответил Архип. — Не имя. Дело. И не старое, а то, чего вчера ещё не было.

— А мы откуда узнаем, что он должен сказать? — спросил Семён.

— От того, кто его послал. Тот передаст другим путём.

— Значит, опять гонец?

— Значит, две вести, — сказал Тимофей. — Одна не подтверждает сама себя.

Выходило, для одного честного приказа нужны пишущий, гонец, проверяющий и ещё одна, отдельная весть.

Полезли на низкий берег в ночь на двадцатое, часа в четыре.

Разведка, человек двадцать, шла пешей: с бугра её не услышишь.

Их взял Лукьян — с внешнего, где никого не должно было быть, потому что низкий берег внешний пост не просматривает. Он потом объяснил просто:

— Собака брехнула. Злей, чем на воду.

Он не стал стрелять. Он сполз со своего места и добежал до бугра, и на бугре крикнул сычом два раза, и Тимофей на кошаре эти два крика услышал.

Меня в это время на участке не было. Я был у Брыкина, в двух верстах, и до меня гонец добрался бы через полчаса.

Тимофей ждать не стал.

Он поднял резерв — все двенадцать — и повёл их не к гати, а низом, вдоль воды, наперерез, и вывел на низкий берег раньше, чем те двадцать успели подняться от воды на твёрдое.

Гаврила лёг с Льюисом на обрыве и не стрелял четыре минуты. Рядом лёг его номер, прижав к земле второй диск.