Ненужная княгиня (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 1

Первое, что я почувствовала — это запах. Сладковатый, удушливый аромат расплавленного пчелиного воска и дорогих духов с приторной ноткой увядающих роз. Тот самый запах, что кружил мне голову перед тем, как мир поглотила тьма.

Он ударил в ноздри, заставив вздрогнуть, потом поморщиться и попытаться сесть. Но тело не слушалось, было ватным и чужим. Веки казались свинцовыми, а руки и ноги — ледяными.

"Неужели инсульт? — мелькнуло в затуманенном сознании. — Или инфаркт? Только этого не хватало!"

— Кажется, очнулась! — встревоженный, полный слез женский голос прозвучал совсем рядом. — Вон перо-то трепещет! Барыня, откройте глазоньки, а то барин с нас шкуру спустит!

Барыня? Хм, что-то новенькое. Так меня еще не называли.

Я с трудом приподняла веки.

Сквозь щель между ресницами проплыло бесформенное пятно — лицо в белом чепце. Еще одно, затем другое, постарше и более строгое, с гладко зачесанными темными волосами. И свечи. Много свечей. Их свет резал глаза, отражаясь в золоченых рамах на стенах, в хрустале люстры где-то наверху.

В камине трещал огонь. За странным окном, собранным из небольших квадратов, падал крупный, мохнатый снег.

Снег? В июле? Московская погода, конечно, чудит, но не настолько.

— Где я? — прохрипела чуть слышно. — Что случилось? Экскурсия... Третьяковка...

— Ой, барыня, кажись, бредит! — ойкнула молоденькая девушка в чепце и зажала ладонями рот.

— Типун тебе на язык, Пронька! — та, что постарше, перетянула ее льняным полотенцем, которое все это время теребила в руках. — Не видишь, барыне и так худо? Лучше уксус для обтирания принеси!

Проня тут же исчезла из поля зрения. Где-то хлопнула дверь, а я моргнула, надеясь, что вижу сон. Потому что взгляд упирался в знакомый портрет.

Память тут же навалилась обрывками. Прохлада залов, приглушенные шаги, монотонный голос гида... «Ранее приписывалось кисти Кристины Робертсон... художник неизвестен... тайный поклонник... княгиня Мария Барятинская... умерла в двадцать четыре года...»

Это была она. «Девушка с цветами в волосах». Портрет висел на стене в тонкой изящной раме. Нежные акварельные щеки, живые, пронзительные глаза, в которых плескалась целая вечность, черные брови. Только краски еще не потускнели от времени, не потрескались, а волосы на портрете были золотисто-пшеничного цвета...

Но тогда, в Третьяковке, они были темными!

В висках у меня вновь застучало, сердце сжалось острой болью, воздуха стало катастрофически не хватать. Я вдруг вспомнила, как мне померещилось (конечно же, померещилось!) что девушка на холсте тяжело вздохнула. Всего на миг мой взгляд встретился со взглядом княгини, а затем... пол ушел из-под ног.

И вот теперь — этот сладкий удушливый воздух, чужая постель и лица, склонившиеся надо мной с беспокойством.

— Слава Богу, ваша светлость! — вторая девушка в чепце, не скрывая облегчения, поднесла к моим губам фарфоровую чашку. — Вы нас так напугали, миленькая наша госпожа! Я всего на минуточку отвлеклась, а вы уже тут лежите вся бледная, ручки вытянули и не дышите. Пейте, вам полегчает...

"Ваша светлость"? От этого титула стало не по себе.

Я машинально отпила глоток. Вода оказалась неприятно-теплой, отдавала горечью и запахом анисовых капель.

— Что это? — просипела, отталкивая чашку.

В горле саднило, каждый глоток давался с трудом, а голос и вовсе казался чужим.

— Так отвар, который доктор прописал от вашей немочи. Вот, еще капли тут...

— Грунья, не суетись, — с сильным акцентом сказала пожилая женщина в темном, и горничная тут же отпрянула, сделав испуганное лицо. — Позволь княгине... дать воздух!

— А что... что со мной было? — мне все еще казалось, что я сплю.

— Известное дело, — женщина в темном поджала губы. — Обычное женское недомогание! Грунья, — она обернулась к горничной, — доложи князю, что его супруга пришла в чувство. И пусть доктора больше не беспокоят.

"Княгиня. Супруга. Князь."

Слова обрушивались, будто камни. Я медленно, с нарастающим страхом, повернула голову к зеркалу на столике.

Из темной глубины стекла на меня смотрела знакомая незнакомка. Бледное, как фарфор, лицо с огромными испуганными глазами. Пшеничные волосы, выбившиеся из сложной прически и прилипшие ко лбу от пота. Легкая ночная сорочка с кружевным воротником.

Это была я. И не я. Помолодевшая на сорок лет, похудевшая...

На меня смотрела та самая молодая княгиня с портрета. Блондинка с черными бровями и глубоким сапфировым взглядом.

Ледяная волна ужаса накатила изнутри, сжимая горло. Я вскрикнула, но из горла вырвался лишь хриплый, бессильный звук. Это кошмар. Галлюцинация. Мне надо проснуться. Сейчас же!

Резко отшвырнув одеяло, я попыталась встать, спустить ноги с высокого ложа, подбежать к зеркалу, разбить его, чтобы увидеть за ним свое настоящее отражение. Но ноги не слушались, подкосились, и я грузно рухнула на ковер, успев зацепить и опрокинуть ночной столик.

Раздался звон разбитого стекла. Еще резче запахло розами и приторными духами.

В комнате поднялась суматоха. За дверью топали тяжелые шаги.

— Держите синьору, на помощь! — кричала пожилая женщина.

Но я почти не слышала. Я сидела на полу среди осколков и обрывков чужих кружев, судорожно хватая ртом тот самый, сладкий и удушливый, воздух чужого времени. И не могла оторвать взгляд от портрета на стене.

— Какое... какое сегодня число? — голос дрожал.

— Двадцатое января.

— А год?

На лице горничной появился неподдельный испуг:

— Так 1843 от рождества Христова...

Истина накрыла меня как пыльное одеяло. Перед глазами поплыли цветные круги.

— Не может быть... — с трудом прошептали губы.

Но в глубине души я уже знала, что может.

Потому что девушка на портрете и в зеркале была моей тезкой, Марией Барятинской. И сегодня она умерла.

На шум сбежались горничные и лакеи — осколки собрали, ковер вынесли, меня безвольную перенесли на софу, пока шустрая Груня меняла постель.

Я даже не сопротивлялась, пребывая в некой прострации. Краем мысли отметила, что пышная перина, на которой лежала до этого, вымокла и очень неприятно пахнет. Чопорная дама в черном, нервно поглядывая на меня, приказала вынести и сжечь все, кроме самой кровати. А потом еще и доски основания изучила с нездоровым вниманием. Будто что-то искала.

— Говорят, если сжечь постель больного, вместе с ней можно сжечь болезнь, — бормотала Груша, сворачивая в плотный ком простыни и наволочки с кружевной отделкой. — Только жалко-то как! Кружева-то какие! А прошвы! А перинка наша, из Москвы! Подушки пуховые!

— Грунья! — прикрикнула на нее старшая.

Я наблюдала за всем этим цирком с равнодушием смертельно уставшего человека. Шок и слабость придавили меня настолько, что я не сразу обратила внимание, что старшая служанка (или кто она там) ведет себя странно. Суетится и нервничает, словно боится.

Но чего ей бояться?

Мысли в голове ворочались тяжело. Виски будто сдавил металлический обруч. Да еще эта дама с акцентом, казалось, нарочно мешает мне думать и устраивает суету.

Я почувствовала к ней неприязнь. Почему? Та ведь заботилась обо мне. Вот и ночной горшок приказала заменить, а таз для умывания и кувшин подать свежие. Поднос с остатками еды вынесли в первую очередь.

— Готово, ваша светлость! — Груша поклонилась, — можете в постель укладываться!

Возражать желания не было. Я чувствовала слабость и липкий холодный пот на всем теле и потому позволила уложить себя на свежезастеленную кровать, как куклу со стеклянными глазами. Руки служанки были твердыми и властными, не оставлявшими выбора. Перина, хоть и новая, источала незнакомый, чуждый запах сушеных трав. Здесь все пахло этими травами. А еще воском и долгой болезнью.