Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара - Страница 30

Киo чуть повернулась и села так, чтобы видеть в отражении знак принадлежности. Печать из вживленного в кожу белого золота начиналась у основания шеи, в ямке за ключицей, и немного убегала за спину. Тонкая вязь рисунка лежала поверх уже незаметных бисерных шрамиков от игл-клыков, оставшихся после первого знакомства с нетленным, после которого Киo стала принадлежать ему, и ни капли не пожалела.

Наоборот, ей было мучительно стыдно за свое малодушие и трусливое упрямство на отборе в Идире. Поэтому Киo предпочла забыть. Идир, стыд и ту себя. Отказалась от имени. Была первой ученицей курса. Была выбрана нетленным по праву хозяина и вошла в Закатный. Тоже по праву. Разве есть кто-то достойнее ее?

Знак принадлежности принято было скрывать под одеждой, но Киo просила себе такие платья, чтобы показывать. Этот детский бунт пришелся нетленному по вкусу точно так же, как Киo пришлась по вкусу ему самому. И потому Киo ждала. Готова была ждать бесконечно, чтобы вновь ощутить его внутри себя, отдаться, отдать до капли. Готова была на всё, чтобы это продолжалось. Вечно.

Эф-Феррат вернулся ближе к утру.

Киo тут же поднялась. Низ живота заныл, наливаясь жаром, белье сделалось влажным.

— Света, нетленный.

Эф-Феррат моргнул, он слышал ее желание так же отчетливо, как Киo чувствовала, но взгляд нетленного был привычно холоден. Другим взгляд становился во время близости, в краткий миг наивысшего наслаждения и за мгновение до.

— Закрой глаза, — говорил он, но иногда Киo успевала заметить, как пробивается сквозь ледяное серебро что-то другое, яркое, цвета весеннего неба, если смотреть на него сквозь ветви дерева с первыми отчаянно зелеными листьями.

— Иди к себе, — сказал он. — Сейчас ты мне не нужна. Завтра… Сегодня вечером отправишься в Общий дом, заберешь оттуда мою новую хаэльти. Научишь ее распорядку и всё покажешь. Ее зовут Анеле.

И когда он произнес имя, в его голосе отразилось то самое небо сквозь листья.

Киo обожгло ненавистью, так неистово, что уходящий к себе Эф-Феррат остановился. Завораживающе нечеловеческим движением повернул голову, вдохнул, медленно провел языком по проступившим из-под верхней губы клыкам.

Киo замерла в надежде, что нетленный передумает отсылать ее, но он лишь повторил, усилив слова повелением:

— Иди. К себе.

И Киo ушла. Сделала, как он велел. Сейчас. И вечером. Ненависть, это ведь так вкусно. А девчонка? Девчонка посмела напомнить Киo Идир и стыд, а значит, ее тоже можно будет забыть, как Идир и стыд. Скоро. Такие яркие светлячки быстро сгорают.

ОСКОЛКИ. Хо-Лайне

— Ты такой сладенький. Сладенький малыш. Как карамелька, так и хочется надкусить. Зачем только этот мрачный угрюмый человек Ярр Хо-Лайне дал тебе такое ужасное имя — Морион? Оно совершенно тебе не подходит, мой сдóбный пирожочек. Я буду звать моего сладенького сыночка Элимé, как воздушный десерт с карамелью и лимоном. Это будет наш секрет, да? Все будут говорить «Элимé», пробовать, жмуриться от удовольствия, и никто на свете не догадается, что на самом деле Элимé — это мой самый милый, самый теплый, самый чудесный ребеночек.

— Женщина, не порти мне сына.

— Прекрати ворчать, темник, ты ничего не понимаешь в десертах и младенцах. Ты только посмотри на эти беленькие пяточки, на мягонькие ладошки. Я сейчас просто лопну от умиления на тысячу восторженных кусочков, и даже ты меня не соберешь.

— Соберу. И не такое собирал.

— Ты ужасен, Ярр, ты просто воплощенный кошмар. Как у тебя мог получиться такой волшебный сыночек? Ты только посмотри на него! Посмотри на эти чудные синие глазищи, они сияют!

— Это ненадолго. Совсем скоро они станут такими же черными, как у меня.

— Я не хочу, чтобы ты его учил, Ярр, — в голосе прорезалась тревога и мольба. — Пожалуйста, пусть его свет останется с ним.

— Лучше всего свет виден в темноте, Нэлэ. И потом, когда его дар проснется, у него и выбора особого не будет: либо он подчинит тьму в себе, либо она его сожрет.

Чаще всего Мор обрывал запись до первых слов отца, ставил на повтор и слушал гуляющий в колокольчиках ветер, чувствуя, как уходит из души затхлая горечь. Когда матери не стало, он был уже достаточно взрослым, чтобы помнить, как она выглядит, но время стерло черты. В доме не осталось ни ее портретов, ни записей на эм-меморах. Кроме этого одного, на котором был только голос. Голосá.

Сегодня Мор отвлекся, слишком устал, пропустил момент, чтобы зациклить эм-образ, и голос отца, всегда до раздражения правдив, что бы ни происходило, ворвался, выдергивая из памяти совсем не то, за чем Морион пришел в вирт.

Теперь, даже если запустить запись заново, нужного эффекта не будет. Ярр Хо-Лайне уже напомнил о себе и будет напоминать, пока что-то более ненавистное не оттянет внимание на себя.

Мор деактивировал ин-виз, снял принимающий обруч и остался лежать в кресле-колыбели. Его всегда забавлял тот факт, что кресла в виртах звались колыбелями. Наверное, что-то в этом было. Одиночки, таскающиеся в вирт за эмоциями, хотели чувствовать себя как у матери на руках. Уютно и под защитой, вне зависимости от того, что за образы получал их мозг.

Мать была мельдой, молодой и свежей. Поработать толком еще не успела. Отец выкупил ее из дома удовольствий и женился. Чем-то она его зацепила.

Доходы и положение, которое Ярр Хо-Лайне тогда занимал, позволяли ему выкидывать коленца вроде этого. Он работал на нетленного Фер-Фаала, был одним из проектировщиков и создателей слуг-конструкторов для богачей Центра и верхушки Низа. Нетленные тоже не брезговали, но предпочитали улучшенных слуг на основе не только псевдоплоти и механики, но и из живого материала.

Ярр Хо-Лайне делал как раз такое. Кукловод и кукольник, некромаг, объективно — чудовище в облике человека.

Он купил для матери квартиру в Центре, но никогда не оставался там больше суток. Его собственная квартира находилась уровнем ниже. И это был уже действительно Низ, хоть и самый верх Низа, как бы странно это ни звучало. Темным нельзя жить в другом месте, такие правила.

Тем не менее чудовище души не чаяло в своей жене, называло ее «мой свет» и берегло, как умеют беречь темные: спрятать и никому не отдавать. Потому что «мое» для темного именно тот якорь, который держит его на краю.

Морион в картину мира Ярра Хо-Лайне вписывался криво.

Это не особенно бросалось в глаза, хотя Мор подрос достаточно, чтобы в принципе начать что-то подобное замечать. Он искренне гордился, что у него такой, ужасающий товарищей по играм, отец, который, и Мор понял это значительно позже, принимал сына как некое неизбежное приложение к жене. Морион же отчаянно хотел, чтобы дар проснулся поскорее. Ведь тогда отец заберет его к себе, в Низ, и начнет учить.

Малолетний идиот…

Затем случилась банальщина. Отец получил травму и потерял выгодное место. Пришлось продать квартиру в Центре, переехать в Низ, в квартиру отца. А потом еще парой уровней ниже. И поначалу всё вроде шло неплохо, но потом мать заболела тленом. Сгорела за месяц. Ярр Хо-Лайне потерял свой якорь, и это не могло не сказаться.

Он словно не видел ничего вокруг, топил себя в своем отчаянии, начисто забывая о том, что у него есть сын. А когда замечал, удивлялся.

В комнате, где угасла мать, теперь был алтарь. Заходить туда запрещалось под угрозой порки. Иногда из-под двери тянуло тленом и приторно-сладким черным воском для ритуалов. Бывало, Мор слышал, как отец с кем-то говорит.

В квартире стали появляться личности разной степени опасности, с которыми Ярр вел какие-то дела. Мор прятался. Он вообще часто прятался, потому что Ярр Хо-Лайне начал принимать. Принимал много и часто, водил мельд и скатывался всё ниже. Иногда пропадал на несколько дней.

Морион оказался целиком и полностью предоставлен сам себе. Не только в эти дни. Вообще. Пришлось быстро учиться выживать и добывать, кусаться и выгрызать себе место среди коренных жителей Низа, бродяг и беспризорников.

Проснувшийся темный дар стал отличным подспорьем.