Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара - Страница 15

На отборе ему дважды резали ладонь, но в итоге все равно поставили печать. Анеле ждала у калитки как приклеенная , а увидев — сбежала. Вернулась потом с опухшими глазами и красным носом. При матери с отцом и Нежe рыдать не стеснялась, а тут спряталась. Глупь недалекая... Будто по ней не видно, что рыдала. Он еще поддел, будто она из-за того, что его не забрали, так горевала.

Обиделась, сопела ежом, забившись в угол за камин. Она любила там сидеть, будто ей все время тепла мало было. А Юрай смотрел и понимал, все понимали, что когда придет ее День Гнева, все на пороге встанут. Анеле была сердцем дома, живым, беспокойным, все чувствующим и все прощающим сердцем.

Летом Юрай всегда ходил спать в гамак под яблонями. Иногда находил там оставленные мелкой выдрой подарочки: колючую ветку, вонючий подвальный гриб, завернутый в лоскут подтаявший пряник, затейливо сплетенный шнурок с дырявым камушком на одном конце и петелькой на другом, чтоб можно было носить как браслет. Юрай и носил, но часто терял, а сестрица новые плела. Он дразнил ее паучьей девой, за то что она всегда возилась со шнурками и тонкими лентами, но от подарков никогда не отказывалась.

В ночь перед отбором Юрай нашел в гамаке серое перо и видел во сне то же, что когда-то в башне в Старом Месте, и немного еще. Саму башню с пустой вершиной, больную от этой пустоты, дерево из стекла на скале посреди моря, белый шпиль Навыгорда и струны-тени, связавшие их, как Анеле связывала камни в плетенках. Внутри фигуры дрожало и множилось, комок подкатывал к горлу, а на горизонте вставало рассветное зарево. Свет очерчивал распахнувший серпы крыльев силуэт, по серпантины дороги, красно-бурой, будто политой кровью, такого цвета был там камень, от Старого Места спускалась вереница мобилей.

Юрай едва успел опрокинуть голову за край гамака. Гадко запахло кислым, а во рту стало горько. И снова в груди кололо нестерпимо, будто туда пяткой трости пнули.

«Твое время», — гудело пламенем изнутри.

«От огня — свет», — голосом, похожим на голос матери, шептали потревоженные порывом ветра яблоневые листья.

Сознание поплыло, на миг померещился зал со множеством не то зеркал, не то дверей, а потом в зад ужалило перо, которое Юрай вроде как вытряхнул, и всё пропало.

Рассвета еще и близко не было.

Юрай выбрался из гамака, вымыл рот от горечи, тишком пробрался в комнату сестры и там и сидел, держа в руке фигурку с крыльями, пока не рассвело. Глупая кощь и не знает даже, что на самом деле родилась на День Гнева, а мать уговорила целительницу записать позже. Юрай был тогда мал, но помнил. День, когда Анеле родилась, вообще был первым, что он помнил.

Ворн

Коза смотрелась мелкой и на сестру совсем не походила ни лицом, ни повадками, и всё равно была как Луцика. Чужая девчонка совершенно, совершенно незнакомая, но стоило дотронуться до накрытых плащом нетленного напряженных в камень плеч… Не ударило, а будто он домой вернулся, и вроде ничего такого и как всегда, просто дверь открыл, а оттуда — свет и тепло.

Света от нее, когда парень местный полыхнул, было столько, что у всех темных внутряку скрючило.

«От огня будет свет», — тут же всплыло в голове.

Строки темной схимы всё чаще просились на язык, чем старше становился. Но в тот момент Пехт только глазами по-совиному лупал, соображая, он в этом мире пока что или уже на том, так обожгло. А нетленный девчонку за руки держал и знал себе лыбился. Клычищи вывесил, глазами блестит, довольный, тварюкк хищная.

Козу вдруг жаль стало: сердцем кричит, убивается, кем-то важным был для нее парень с проклятым даром, а нетленный добьет. Схарчит и не вспомнит даже… Или будет по капле цедить.

Но тут Эф-Феррат удивил, хотя Пехт с ним давно через пустоши ходит и всякого его видел. Илфирин сдернул с себя плащ, коз спрятал, отчего та мигом притихла, как кутёнок под тёплым покрывалом, прямо на него, Пехта, глянул, будто мысли прочёл про жалость, и толкнул мелкую ему в руки, велев отвести в отдельный мобиль.

Так что вёл Ворн спотыкающуюся, едва держащуюся на ногах девчонку и удивлялся бездне света, которая в этом почти детском теле где-то прячется, поведению илфирин, своим воспоминаниям о доме и сестре, о которых не вспоминал уже лет… много.

«Кто хочет видеть свет — видит свет, кто ищет тьму — тьму и обрящет».

Нетленный увидел, поучал и явил, чтобы все увидели. И притом чётко обозначил: это — моё. Как истинный тёмный себя повел. Хотя Эф-Феррату здесь, в оазисе, который и так его по праву, даже воображаемых соперников не было. Не перед кем было границы дозволенного обозначать. А для девчонки в глазах соплеменников одинаково, плащ нетленного на её плечах или его же личное тавро, каким метят домашних светлячков.

Пехт понял, что встрял с козой по брови, раз хэлль ее ему поручил. Не надо приказов, и так ясно-понятно, что в личные няньки мелкой назначил.

Жалость тут же сменилась раздражением. Будто обязанностей других мало, так еще и за козами присматривать. Ворн уже более четырех десятков лет личным хранителем никому не был, неблагодарная работа. Как раз от нее караваны водить и сбежал. Вот и бегает до сих пор, как падальный пес, прикормленный к одной руке. И будет бегать, пока сил хватит или терпения нетленного, потому что возврашаться некуда.

Всё пробегал. Своей семьи не завел, ту, в которой рос, потерял. Ни дома с порожком, ни дворика с кустами кислой ягоды-барбарики, ни сестрицы Луцики.

Если бы не Бездень, древний изумрудный карьер, даже не нашел бы, где дома стояли. Остался от Лив один пепел, а тех, кто выжил, светлых, по другим оазисам развезли.

А тут коза бестолковая. С разговорами. И цитаты из писания слово в слово. Скажет и смотрит, дергает полумертвую совесть за жвалы, а его, Пехта, за живое, за нервы. Один в один Луцика. Та тоже всегда так смотрела, когда он являлся в дом раз или два за год. И сразу поняла, когда он к тьмапоклонникам подался. Ничего не сказала.

Она редко говорила, лет до пяти вообще ни слова, мать с отцом думали, что немая, к целителю водили, но тот только руками разводил. Заговорила, когда он впервые на ворных крыльях в дом влетел, назвала по имени.

Однажды пришел, а Луцика одна. Он тогда как раз к Эф-Феррату попал. Первый переход, первые большие деньги, уговаривал ее в Навьгорд перебраться, как чуж. От чутья и стыда, что ей пришлось одной родителей земле отдавать, деться было некуда, и Ворн нашел в погребе пузырь с настойкой из барбарики, которую очень делал, пил и продолжал уговаривать.

Устал. Лежал лицом на столе, а Луцика гладила по волосам, жёстким, как у отца, похожим на перо. Она любила его в птичьем теле, из-за ворна, видно, и любила. А от другого облика после посвящения только волосья остались. И скелет. И совесть, которая, оказывается, есть и ест не хуже тлена.

Коза стала своя. За три шага буквально. На четвертый. Пехт шкурой чулял. Сам себе удивлялся, но натура выла и голосу разума и чувству самосохранения внимать отказывалась. Держался как мог, а потом всё равно. Говорил с девчонкой, когда запретили говорить, гулять пускал, хоть нельзя было, потому что у козы глаза делались пустые, как выгоревшие стекляшки.

Не досмотрел. За тот раз, когда всех светлых наживкой выставили, вроде как не виноват, но и виноват тоже. На месте нетленного себя не просто вон выгнал бы.

Или нетленный и сам вот так же? Чует свое? Бросил всё, вернулся, дышать заставлял, нянькался, как с дитем, караулив всю ночь.

Ну и лицо было у Эф-Феррата, когда коза руку в панцире живого серебра своими пальчиками цапнула и под свернутый подушкой плащ...

Неужели мелкая настолько ценна, что хелль готов сидеть на грязном полу рядом с койкой, полуголый, изгвазданный не пойми в чем, лишь бы девчонка продолжала сладко сопеть во сне и улыбаться, будто не в старом мобиле после побоища спит, а дома под яблонями в гамаке?

Не удержался, спросил: «Что в ней такого особенного?»

— Ничего особенного. Совершенно. Ровным счетом ничего и свет. В этом совершенство.