Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара - Страница 13

— Разве нельзя иначе? — В груди выстывало, будто темный забрал с собой тепло, но дело, скорее всего, было лишь в сползших с меня одеялах и неисправном обогреве. — Нельзя наоборот? Уйти, не прощаясь и не оборачиваясь, чтобы обязательно вернуться?

— Не для меня. Мне некуда возвращаться.

— Тогда… Тогда мне нужно знать ваше имя. Чтобы помнить.

— Ворн, — усмехнулся темный, — могла бы и сама догадаться.

Панель двери, прошуршав, закрылась. Затем щелкнула внешняя. Откуда-то взялась уверенность, что я не увижу его больше до приезда в Навьгoрд. И думать об этом было не так тревожно, как о том, что нетленный накажет за проступок, и я не увижу его совсем.

А контейнер с тряпками так и не убрал.

Сама убрала. Вымыла емкость, бросила тряпки в утилизатор. Сначала жутковато было в уборную заходить, но там и следа не осталось от беспорядка. Исправно работала ширма и экран панели, хоть и был в трещинах, а душ немного испортился, но я ничего не имела против, чтобы вода лилась не три минуты, а четыре.

Я легла, укутываясь во все одеяла, смотрела сквозь щелку в пласт-шторе, как светлеет за окном, и перебирала в голове разговор.

Позже мне иногда казалось, что все было иначе. Другие слова были сказаны или в ином порядке, словно перенизываешь старые бусы, и прежде невзрачные на вид бусины начинают сиять, я яркие блекнут. Как перед рассветом, когда все становится одинаково серым до тех пор, пока не забрезжит.

Это был еще не весь разговор и не все слова. И я ошиблась, начав прощаться с нэром Ворном Пехтом, едва закрылась дверь бокса.

Мы все еще стояли, и мир за окном был все так же сер, если не смотреть вверх, на небо в узких облаках, похожих на серебряные перья в крыле нетленного. Мне принесли завтрак, и я поела, как всегда, сидя на ступеньке, завернувшись в темный плащ. Он снова ничем не пах. И я снова начала сомневаться, не выдумала ли этот запах?

Нынешний конвоир, с совершенно невыразительным скуластым лицом, был не слишком терпелив. Ждал, маясь и поглядывая в сторону своих товарищей, проживающихся между мобилями. Понятно, ему было бы куда интереснее с ними, чем со мной.

Вместе с порцией еды мне достался еще один комплект одежды. Точно такой же, что и вчера. Я переоделась, удивляясь, что вид куртки и свитера не вызывает никаких эмоций, просто одежда, да и само воспоминание о случившемся выцвело. Я помнила, что боялась и дрожала от омерзения, но чувств не испытывала. Было только жаль, что поговорить не с кем.

Зато никто не препятствовал моему выходу наружу, и я, выйдя, послушала, что говорят другие.

Двое охранников болтали, стоя между мобилями. Мне не было видно их, им — меня, и мы друг другу не мешали. Они говорили, я слушала и пыталась понять, что со мной не так. Будто я стою на пороге и решаю, обращайтесь или нет.

— Так что выходит? Нетленный дикого нэкра упустил?

Говорящий что-то жевал. Все охранники время от времени что-то жевали или держали под языком, отчего их движения делались нервными, и им сложно было простоять неподвижно хоть сколько. Наверное, это помогало не спать.

— Очень уж ловкий он был для дикого, — заметил второй, судя по голосу, постарше. — Точно подсадный. Зря, что ли, нетленный всю дорогу выманивал? Ехали голые, стояли вдвое больше, чем обычно, с дохлым контуром, а то и вовсе без, светлых пускали гулять почти без присмотра. Нервотрепка сплошная, а не переход. Но похоже, что да, упустил. Он же сюда, в лагерь, возвращался. Не видел, что ли?

— Видел. Сияло.

— Угу, светом вечности, — пошутил охранник и зашелся грубым трусовато-злобным смехом. — Явился страшный, весь в кровище и требухе, соскрёб с себя с большего, застыл камнем и ломанулся в тот бокс, куда ляльку свою посадил.

— Почему ляльку?

— Стал бы он ее отдельно держать?

— Там же взглянуть не на что. Девка и девка. Малая, мелкая. Вот если б я выбирал…

— Да, ты бы уж выбрал… Нетленные не телесами меряют.

— Кто-нибудь погиб? Из светлых? Их вроде больше было. Я на другом краю вчера стоял, повезло, в самое пекло не попал, но тоже досталось.

— Только пацан. Мехи двух девок в лес потащили, хотя обычно потребляют прямо там, где поймали, животные, а пацан за ними, герой сопливый, целитель, свет ему колыбелью…

Чего в голосе было больше: раздражения, восхищения или неловкой жалости — не понять. Охранник сам не понимал и удивлялся.

— Убил? Разве целители убивают, сознательно? — тоже с удивлением спросил собеседник.

— Вроде того, — снова хохотнул мужчина. — Он их… исцелил. Девкам что, ветерком обдуло, а мехлюды на куски, импланты себе, живое себе. Чуть не вывернуло. Я это вот как тебя видел.

— А пацан?

— Выгорел. До донышка. Он же неученый. Там же и лег.

— А наши?

— Ты будто с Неба упал.

— От целителя только выполз, вон башку проломили, — пожаловался первый охранник и, наверное, показывал приятелю, где именно ранили. — Пришлось заплатку ставить. Два часа в отключке.

— Двоих не нашли, — просветил страдальца старший. — Зига падальные псы порвали в клоцья, Фирна — нетленный.

— Порвал?

— Тьфу, ушибленный. Допил. Фирн кончался, но к боксам дополз и в печать служения зубами, потому что руки в кашу и призвать иначе было никак. Нетленный его спросил только: ненависть или свет?

— Не думал, что они спрашивают.

— А это кто как. Но Эф-Феррат тварь вежливая. Всегда спрашивает, у всех, только не всегда словами. Просто смотрит и ждет, мол, сам предложишь, и будет хорошо, или я возьму, как понравится?

Со стороны серого леса налетел ветер, тревожая кроны и скрипя ветками, словно кто-то старый и больной тяжело заворачивался во сне. Сразу стало зябко. Я обняла себя руками. Слова охранников так же, как память о вчерашнем, не вызывали эмоций. Немота внутри крошилась, только если я, шевельнув губами, одно за другим произносила имена: Лýция, Лазáр, Нежана, Юрáй, Вóрн… Эф-Феррат. От последнего осколки вздрагивали, касались гранями, скреблись, но вместо звука мне слышался запах цветов во льду, тающем от солнца. У тающего льда совершенно особый запах.

Мама говорила, что я родилась с радужкой во весь глаз, а едва отсекли пуповину, перестала дышать. Сердце пускали искрой. И я плохо видела, пока немного не подросла и радужки не стали нормальными. Потому долгое время запах был для меня важен. Так я узнавала мир.

Теперь приходится узнавать заново. Наверное, я труслива и слаба, раз мне всё чаще хочется перестать видеть, прятаться. Юрай бы не прятался.

— А что под тентом на платформе? — снова заговорил молодой. — Как подошел, помню, как заглядывал и как уходил. А что внутри, не помню.

А никто не помнит, но все хоть по разу заглянули. И все помнят, что сразу к Старому Месту шли, а в Идир потом и уже с накрытой платформой, а до Старого места тента на ней не было. Нетленный только Пехта с собой брал, когда поднимался. Но и Пехт сказал, что не помнит.

— Верь ему, ага, нутром чую, тьмушник он.

— Будь он тьмапоклонник, Нетленный бы его не приближал, а Пехт давно караваны Эф-Феррата через пустоши водит.

— А чего тогда Пехт не главный охраны?

— А ты чего вверх не выслуживаешься?

— Дурак я, что ли?

— Вот и он не дурак. Только ему все, край. Пехт ляльку подставил, нетленный из-за этого вернулся и дикого упустил, — сказал охранник и вышел из-за мобиля.

Это был тот, что приносил мне завтрак. Он угрюмо посмотрел на меня и кивнул на вход в мобиль.

Весь день я провела взаперти, даже когда делали последнюю небольшую стоянку, не выходила. Видела сквозь щелки в пласт-шторе, что другие выходили, смотрели куда-то с восторженным страхом на лицах. Наверное, на Навьгород. Я же закрывала глаза, вспоминала цветы во льду, голос, что звал дышать вместе, вдыхала, утыкаясь носом в плащ. Но под закрытыми веками тлело зеленым, сквозь которое проступал скелет ворна — крылья и клюв, или рыжим, в котором плавился, исчезая по капле, Юрай. У него тоже были крылья. Не много ли крылатых на одну бескрылую?