Градусы гнева (СИ) - Северский Андрей - Страница 1

— Александр Евгеньевич… — голос следователя в телефоне ощутимо дрогнул, — … кажется, вашу дочь нашли.

— Что с ней? — я уже понял, что ничего хорошего, но остатки надежды ещё жили в глубине души.

— Мне тяжело это говорить… Через сколько вы сможете подъехать к моргу?

БУМ! — это сотовый выпал из моей руки, мгновенно ставшей непослушной и словно чужой.

— Алло! Александр Евгеньевич! АЛЛО!!! Что с вами⁈ — послышалось из трубки на полу.

Следователь — хороший мужик, и хотя говорят, что на ментовской службе все черствеют, но нашу беду он воспринял близко к сердцу. Дочка — красавица пропала неделю назад, после очередного выпускного экзамена, который проходил в школе другого района нашей областной столицы.

Сердце защемило так, что несколько секунд не мог вздохнуть.

«Дианочка, доченька, даже пожить не успела» — мелькнула мысль. — «Восемнадцатое день рождения не довелось справить…!»

Из соседней комнаты прибежала жена и по моему виду всё поняла. Из неё будто выдернули стержень — она, в отличии от меня, с какой-то наивностью верила в лучшее. Возможно, это просто был защитный механизм психики, чтобы не сойти с ума от ожидания известий.

С трудом поднял с пола телефон, который продолжал надрываться обеспокоенными вопросами:

— Буду через полчаса, — прервал поток волнения от почти незнакомого мне человека, которого видел всего дважды.

— Александр Евгеньевич… приезжайте один, не берите жену, — «попросил» голос.

— Боюсь, это невозможно, — коротко глянул на свою половинку, и увидел там непререкаемую решимость.

— Тогда… заставьте её выпить успокоительное. И вам самим тоже не помешает. Жду вас, — следователь нажал отбой.

Самые трудные полчаса в моей жизни, как я думал. Но они наступили чуть позже, когда мы вошли в холод секционной, где под простынёй лежало тело.

— А-аа! — Лена внезапно вскрикнула и тяжко осела прямо в дверях, еле успел подхватить, чтобы жена не упала на пол.

— Саша… — прошептала она, указывая на стол, на который я не обратил внимания, — это её одежда!

А затем я понял, почему следователь Арташов просил меня не брать жену с собой. Диану, нашу доченьку — красавицу жестоко избили, многократно изнасиловали, несколько раз пырнули ножом и задушили. Смерть наступила именно от асфиксии.

Плохо помню, как вышел на улицу. Только необходимость тащить жену позволила не начать биться в истерике самому.

«Что за твари могли сотворить подобное с юной девушкой⁈» — в бессильной злобе задавал себе вопрос.

— Александр Евгеньевич… вы сможете подписать акт опознания? — словно извиняясь за необходимые формальные процедуры, спросил Арташов.

— Давайте, — ледяным голосом ответил ему, не глядя проставив закорючки в тех местах, куда тот указал.

— Я видел, вы приехали на машине. Может быть, вам лучше вызвать такси? — спросил сострадательный работник Следственного комитета.

— Не надо. Немного посидим, и поедем, — от произошедшего, как и от его заботы, хотелось выть и кричать.

— Ну что же, не буду надоедать. Соболезную вашему горю…

— Лучше найдите тварей, что это сделали, — ответил ему. Ведь вряд ли это совершил одиночка.

В голове в это время проносились мысли: что бы сделал, буде насильники и убийцы попались в мои руки? Одна другой кровожаднее — я чувствовал, что вполне способен перешагнуть «человечность» и нормы закона в отношении нелюдей. Однако остатки рационального говорили о том, что такого «счастья» не будет, и можно только надеяться, что виновных найдут и те предстанут перед судом. Ведь возможен вариант, что дело останется висяком, и жуткая смерть Дианочки останется без отмщения…

Моё «пророчество» вскоре начало сбываться. В ходе расследования творилась какая-то чертовщина, ничем иным, как вмешательством власть имущих, не объяснимая. Записи с камер видеонаблюдения мистическим образом пропадали, стирались, становились нечитаемыми. С трудом найденные свидетели отказывались от своих показаний, а один одноклассник Дианы, видевший и описавший, как к нашей дочери пристают какие-то парни на «Гелендвагене», и вовсе пропал.

Сомнений, что это связано с нашим делом, лично у меня не возникло. Горе пришло и в другую семью. Причём родители пропавшего считали нас виновными: мол, если бы не искали насильников и убийц, то их сын продолжал бы жить. Отчасти это правда, но поисками занимались полицейские.

Неожиданно сменился следователь — Арташова отстранили и куда-то командировали. По всей видимости, подальше от нас и города. Неужели он что-то нарыл и потому его решили услать?

Становилось очевидно, что дело изо всех сил «спускают на тормозах», будто замешаны представители околовластных кругов. Вот и новая следачка, Жданова, лицемерно заявила, что никого найти ПОКА не удаётся, и возможно, не удастся. Подготавливает к тому, чтобы оставить дело в нераскрытых?

К сожалению, никаких «связей» у меня не имеется. И всё, до чего додумался — письма в Генеральную прокуратура и Приёмную Президента с просьбой обратить внимание на наше дело и взять его на контроль.

На следующий день, вернувшись с работы домой, обнаружил повесившуюся супругу…

Рядом с лежащей в луже мочи опрокинутой табуреткой была предсмертная записка:

«Саша, прости, я так больше не могу. Без Дианы нет смысла жить…»

Дни до вторых похорон прошли будто в непроглядном тумане. Иногда думалось, что я зря не пью крепкого спиртного — может, так бы перенеслось легче. За две недели от обычной, местами счастливой семьи, остался только я. С тупым взглядом, чёрными кругами под глазами, и не менее чёрными мыслями. Который непонятно для чего живёт…

Леночку похоронили рядом с Дианой — «пошуршал» директор моего предприятия, мне самому, честно говоря, было уже глубоко плевать на многие вещи из обыденного. Был бы чуть слабее волей — сам бы полез в петлю. В этом мире пока держало только одно — призрачная надежда, что письма почти «на деревню дедушке» возымеют эффект, и кто-то сильный из Москвы накажет насильников и убийц заодно с теми, кто вполне успешно их покрывает.

«Знать бы, кто за всем этим стоит, пошёл бы наводить порядок самолично…» — в который раз пришла мысль. И сейчас она уже не была абстрактно — далека, как все прежние разы.

«Рабу нечего терять кроме своих оков» — вот и мне после похорон дочери и жены осталось потерять только собственную жизнь, дабы ценой такого жертвоприношения добраться и покарать. Ведь, если сказать не кривя душой, когда была жива Лена, я бы, несмотря на все гневные и горькие мысли, не осмелился бы пойти на преступление — слишком долго в нас воспитывали тех самых рабов порядка и режима. Глядя назад становится противно самому.

— Сань, ты как? Давай отвезу домой, — Димон, единственный оставшийся «настоящий» друг со школьной скамьи.

— Нет, Дим, не надо. Что мне там делать? — вздыхаю в ответ. — Лучше посижу здесь, попрощаюсь с ними. Не переживай, глупости делать не буду. Оставь меня одного, пожалуйста, — я присел на деревянную скамейку, поставленную возле соседней могилки.

— Сань… я не знаю, что сказать. Да и что могут эти слова? В общем, надумаешь — приезжай ко мне, накатим маленько за упокой душ, и твоей в том числе…

— Спасибо, Дим. Приеду. Чуть позже.

— Хорошо, буду ждать. И смотри, ты обещал без глупостей!

— Обещал, — согласился я.

Только после этого друг ушёл, а я остался наедине с… пустотой. Мир будто замедлился и отодвинулся как минимум на сотню метров. В голове — белый шум и никаких мыслей. Возможно, это состояние нирваны от горя.

— К сожалению, мёртвых к жизни не вернёшь, — внезапно услышал со спины.

Оборачиваюсь: представительный мужчина лет сорока; очень дорого, даже на мой насквозь неискушённый взгляд, одет. Уверен в себе и тех силах, что стоят за ним.