Пилигрим: дневники начала конца света - Польский Игорь - Страница 27

«Вот примерно так сейчас я чувствую себя перед вами, — говорит Чарльз. — Здесь несколько сот человек, и вот вы ждете, что я вам что-то скажу новое, а я ведь ничего вам не могу сказать, я во многом — ваша проекция, проекция того, что вы сами понимаете, но хотите услышать от кого-то другого. Можно сказать, что, если вот это большое движение людей по всему миру имеет своеобразное сердце, руки, ноги, мозги, то я — что-то вроде рта, который может сказать только то, что мозги и сердце и так понимают…»

В этом духе Чарльз вел свои странные речи, а потом предложил небольшое упражнение, которое должно было показать, что каждый из нас на самом деле знает ответы на вопросы друг друга. Как и в первый день, мы все разделились на пары, выбрав незнакомых людей, а потом долго смотрели друг другу в глаза, стремясь увидеть другого как целостное человеческое существо, целую вселенную. Передо мной стояла красивая, слегка полноватая девушка с прямыми русыми волосами и ясными светлыми глазами. И вот мы стоим так довольно долго, и приходит время одному задать свой сокровенный вопрос, а другому быть голосом вселенной, всезнающим существом, которое знает ответы на все сокровенные вопросы. И вот я говорю: «Как мне попасть в Японию?» А девушка отвечает: «Ну, взять билет на самолет и полететь». И я начинаю, конечно же, постигать глубокий смысл этого ответа и думать про себя: «Ну, действительно, может быть, ничто не мешает тебе туда попасть, кроме тебя самого, кроме того, что ты сидишь и ждешь в углу, как школьник на дискотеке, вместо того чтобы просто купить билет и полететь…» Но ответ этот все-таки не кажется мне таким уж глубоким и истинным, и я спрашиваю у девушки, уверена ли она, что если она — всезнающий голос вселенной, знающий ответы на все вопросы, то она так и ответит. «А я изображаю всезнающий голос вселенной? Ну…» — и тут как раз настало время поменяться ролями, и после живой музыкальной паузы с неизменным позвякиванием колокольчиков и японскими флейтами сякухати девушка задает мне свой вопрос, что-то типа: «Откуда брать силы, когда ничто не поддерживает тебя в твоей деятельности, на выбранном пути?» Я говорю ей: «Находи час свободного времени для того, чтобы побыть с собой, помедитировать или поделать, что тебе хочется», — но девушку, кажется, мой ответ тоже не очень устроил, и она говорит, что уже пробовала. Тогда я советую найти кого-то, каких-то людей, не обязательно единомышленников, друзей, с которыми рядом будет просто хорошо и приятно, и проводить с ними какое-то время. Не знаю, устроил ли ее второй мой ответ, но время закончилось, и мы поблагодарили друг друга. Осталось ощущение, что либо мы что-то не так сделали, либо это упражнение нам не подошло.

Потом Чарльз говорил еще что-то, не помню уже, что именно, но из зала я вышел с ощущением, что не понимаю ни что он пытался сообщить аудитории, ни зачем он пытался это ей сообщить. Ко всему прочему выступление Чарльза, в отличие от выступлений Хелены и Джона Крофта, было просто антириторично: внезапные длинные паузы и перескакивания с темы на тему, какая-то рассеянность оратора и абсолютная неспланированность речи. Впрочем, именно это, возможно, в нем и подкупало: Чарльз вел себя на сцене, кажется, совершенно искренне и спонтанно и выглядел немножко как потерянный мальчик, что, наверное, особенно действует на женщин. Женщина с огненно-рыжими волосами и маленьким ребенком на руках постоянно была рядом с Эйзенштейном, я их видел вместе с самого первого дня и подумал было, что эти двое — его семья, но в итоге оказалось, что семья не приехала, а это вроде как поклонница, любительница его книг и выступлений. Обсуждая с кем-то во время перерыва речь Чарльза, я сказал, что понял только, что он и есть тот парень из рассказанной притчи, который приехал из США на конференцию в качестве особо ожидаемого спикера, который стоит перед аудиторией из пятисот человек и не знает, что им сказать. И, в общем, согласитесь, это довольно оригинально, поэтому я и решил из всех дальнейших параллельных событий выбрать именно его лекцию.

Удивительно, но большинство участников конференции сделало такой же выбор, так что на лекцию в большом ангаре опять пришла целая толпа (чтобы, очевидно, послушать свою коллективную проекцию). А говорил Чарльз в этот раз о том моменте, когда каждый из присутствующих в этом зале сделал, возможно, неосознанно, свой первый шаг из системы в направлении какой-то альтернативы, ведь не так же просто мы приехали на конференцию экопоселений — сообществ, пытающихся создать анклавы альтернативного образа жизни и образцы более гармоничной культуры, параллельно с существующим обществом. После небольших обсуждений в малых группах (мы снова разговаривали с ирландцем, у которого рак) Чарльз попросил озвучить несколько историй, которые рвутся наружу, и люди по очереди выходили и рассказывали про поворотные моменты своей жизни. Кто-то в детском саду научился незамеченным перелезать через забор и почувствовал в связи с этим большую степень свободы, а кто-то работал в компании, действия которой были не очень этичны, и вдруг, участвуя в чем-то выгодном, но нехорошем для природы и людей, понял, что что-то в этой системе не так — и в этой компании, и вообще, — и стал искать какие-то альтернативы.

Истории эти были довольно интересны, а потом Чарльз говорил о чертах мифологии в современной науке, что напомнило мне мысли Толстого. Эйзенштейн рассказал, как он ужинал, сидя между двумя банкирами высшего звена, и как в разговоре с ними выяснил, что оба они понимают, что текущая экономическая и банковская система устроена в корне неправильно, но не могут высказываться об этом публично, так как сразу же потеряют репутацию и вслед за этим — свое место. Все, включая руководителей корпораций и президентов стран, обязаны играть свою роль в системе, которая работает как механизм, и в случае отклонения от нормы должны быть заменены другой деталью. Это лицемерие имеет большое значение для существующей системы, и для его поддержания прилагаются просто гигантские усилия. Так, нищета некоторых африканских стран является прямым следствием их эксплуатации современной глобальной экономической системой, но экономически развитые страны, которые выигрывают от этой эксплуатации, постоянно организуют какие-то благотворительные кампании, направленные на помощь Африке, и это успокаивает нас психологически, и вот мы все кажемся самим себе такими хорошими и добрыми, продолжая, по сути, быть сытыми и безучастными. Это снова напомнило мне мысли Толстого из «Так что же нам делать?». Все это Чарльз рассказывал в своей оригинальной манере: делая паузы, теряясь по ходу дела, перескакивая и вспоминая какие-то еще свои истории, но что меня действительно зацепило — это когда он стал говорить о казуальности (causality) — причинности. Он говорил о том, что главное, на чем настаивает наука, современный аналог мифологии и религии — это жесткая причинно-следственная связь разных событий, причем причины всегда предшествуют следствию, несвязанные события не могут влиять друг на друга и все в таком духе. И это несмотря на то, что миллионы людей по всему миру постоянно сталкиваются в своей жизни с явными нарушениями «нормального» хода причинно-следственных связей, а различные психологи типа Юнга уже многие десятки лет описывают это.

Самое частое проявление такого нарушения — это так называемая синхроничность, когда внутренние процессы оказываются неожиданным образом связаны с независящими от них событиями во внешней реальности. Например, когда вы только что подумали о чем-то и вдруг встречаете людей, которые об этом же разговаривают, или когда вы о чем-то говорите, а за окном вдруг происходит что-то, что прямо связано с темой вашего разговора. Ученые объясняют такие совпадения простой теорией вероятности: если считать, что каждую секунду с нами происходят какие-то события, то события с очень маленькой степенью вероятности должны по идее происходить с нами раз в два дня или около того, и это объяснение вполне успешно латает дырки в существующей картине реальности. И все же даже наука, по мнению Чарльза, столкнулась с нарушением привычной картины причинно-следственных связей, и квантовая физика полна таких нарушений, но уважающие себя физики предпочитают не делать из этого философских обобщений, а те, кто их делают, быстро перестают быть уважаемыми.