Последние тайны Ватикана - Леконт Бернар - Страница 29

Проблема заключалась в том, что большинство французских епископов, как и их прихожане, были одновременно и петенистами, и антинацистами. Такая ситуация красноречиво проявилась на примере примаса Гольского кардинала Жерлье. Архиепископ Лиона ясно обозначил свою приверженность правительству Виши, произнеся в ноябре 1940 года во время встречи с маршалом: «Сегодня Петен — это Франция!» В этом загадочном «сегодня» и была сокрыта вся двойственность человека, который поддерживал участвовавших в Сопротивлении лионских католиков, прятал евреев, которым грозила депортация, — как родных детей великого раввина Якоба Каплана — и опубликовал письмо, обличающее «постыдное преследование» еврейского народа.

Освобождение Парижа обнажило всю сложность создавшейся ситуации. Когда 25 августа 1944 года генерал де Голль прибыл в городскую ратушу, все увидели, как капеллан FFI[30] отец Брукбергер буквально изгнал из среды собравшихся второго епископа Парижа монсеньора Боссара! Парижского архиепископа кардинала Сюара настойчиво просили воздержаться от присутствия в Нотр-Даме во время проведения по желанию генерала благодарственного молебна Те Deum. Ведь Сюар четырьмя месяцами ранее торжественно встречал в Нотр-Даме маршала Петена! А еще раньше в июне 1944 годя он в окружении французских и немецких военных проводил траурную мессу по поводу кончины начальника пропаганды Виши Филиппа Анрио.

11 ноября озадаченный кардинал Тиссеран констатировал, что Сюара, у которого он остановился на улице Барбе-де-Жуи, отстранили от участия в военном параде, с радостью пригласив его самого. Вокруг архиепископа Парижа поползли самые невероятные слухи. Сам же Сюар пессимистично готовился к изгнанию. Возможно, к замещению самим Тиссераном. Почему бы и нет? Популярность последнего была настолько же велика среди бывших участников Сопротивления, насколько и противоречива в недрах французской Церкви. Некоторые видели его уже архиепископом Парижа, другие питали к нему глубокую неприязнь. Что и говорить, обстановка была нездоровой.

Именно в такую тяжелую пору горьких воспоминаний, мести и доносов Латрей и приступил к своим исследованиям. Шаг за шагом он выполнял порученное ему задание, не скрывая от своего министра, что «слишком масштабное» обновление епископата являлось пожеланием «абсолютно химерическим», и что лучше было бы ограничиться замещением «определенного числа» епископов, мотивируя это чисто религиозными причинами, как, например, отказом такого-то епископа от должности капеллана в каком-нибудь отдаленном месте…

Для Тиксье и Латрея прибытие в Париж монсеньора Ронкалли стало хорошей новостью, поскольку оно устраняло собой главное препятствие «чистки епископата». Кроме того, быстрое назначение нового нунция в сопровождении формального признания нового правительства Франции в Риме, согласно отправленной 14 декабря советником Юбером Гереном депеше, расценивали, как последнюю уступку папы, стремившегося к примирению французской нации. Последнюю уступку…

К 63-летнему Анджело Джузеппе Ронкалли в Риме, может быть, и не относились как к некоей значимой фигуре, возможно, он не заканчивал Академии благородного духовенства, не представлял собой «первый выбор» папы, но он обладал тремя качествами, которые были очень полезны в его новом назначении. Во-первых, он хорошо говорил по-французски; во-вторых, был хитер, как бергамский крестьянин, и, в-третьих, спасал евреев во время войны. Вдобавок к этому он был очень проницателен. Комментируя свое назначение на должность парижского нунция одному из своих близких друзей, Ронкалли процитировал старую итальянскую пословицу:

— За недостатком лошадей, рады и ослам!

Ронкалли был «удивлен и напуган своим неожиданным продвижением, однако принял его. 21 декабря он был аккредитован Министерством иностранных дел Франции. 27 числа Ронкалли вылетел из Анкары. После утомительного путешествия: Бейрут, Каир, Бенгази, Неаполь — 28 числа в 15 часов Ронкалли, наконец, прибыл в Рим, где Тардини сурово сообщил ему, что на него пал «выбор самого папы». В Государственном секретариате Ронкалли снабдили двумя краткими речами, написанными монсеньором Валери, которые он должен был произнести по приезде в Париж: речь на вручении верительных грамот и знаменитое пожелание…

1 января 1945 года в 11 часов утра в особняке Бриенн на улице Сен-Доминик, где временно располагалось французское правительство, новый нунций от имени всего дипломатического корпуса произнес перед генералом де Голлем такие слова:

— Господин президент… Благодаря вашей политической прозорливости и энергии эта чудесная страна вновь обрела свободу и веру… Франция вернула себе свой привычный облик и свое место среди народов… Она сможет указать путь, который в правде и единстве сердец приведет к спокойствию и долговечному миру…

Стоявшие плотными рядами перед главой нового правительства Франции послы громко зааплодировали своему новому декану.

Едва устроившись в респектабельном особняке Монако, расположенном на углу авеню Президента Уилсона недалеко от Альмы, новый нунций принялся каждый день посвящать встречам и аудиенциям. В хитросплетениях французской политики нунция направлял его первый советник монсеньор Пачини. Больше всего Ронкалли интересовал вопрос о чистке среди епископов. Он долго беседовал с кардиналом Сюаром и его помощниками. Он принял и только что вышедшего из тюрьмы «сопротивленца» монсеньора Теаса из Монтобана, и «петениста» монсеньора Дютуа из Арраса, на котором тяготела угроза поражения в правах. Благодаря Тардини, который в ноябре тайно принял в Риме светского специального корреспондента от временного правительства Шарля Флори, Ронкалли узнал, что Жорж Бидо намеревался выслать «приблизительно 35 архиепископов и епископов». Это было слишком много.

В своем кабинете на улице Монсо профессор Латрей метал гром и молнии: из-за разницы положений он не мог видеть ни де Голля, ни Ронкалли, и должен был хранить в тайне свой список «приговоренных» епископов. Что же касалось его личных резервов — особенно отсутствия обвинительных документов на подавляющее большинство епископов, — то они дали повод Адриену Тиксье заподозрить Латрея в излишней сдержанности. Министр без обиняков напомнил своему эксперту, что они не опустятся ниже отметки в «десять или двенадцать» фамилий. 3 февраля Латрей составил новый секретный список. В него вошли: Фельтен (Бордо), Мармотен (Реймс), Герри (Камбре), Дютуа (Аррас), Сембель (Дижон), Шоке (Лурд), Деле (Марсель), Овити (Менд), Серран (Сен-Бриёк), Боссар и Курб (Париж), а также Вьель (Раба). Для чего, для формы?

23 января Шарль де Голль принял, наконец, Ронкалли в своем кабинете на улице Сен-Доминик. Официально в своей беседе они упомянули лишь отъезд монсеньора Валери и будущий приезд в Рим нового французского посла философа Жака Маритена. О чистке епископата не было сказано ни слова. Осмотрительный де Голль предпочел передать это дело в руки ответственных министерств (министерствам внутренних дел, иностранных дел и юстиции). Ронкалли тоже был рад не поднимать больную тему: оттянутое время работало на него.

Нунций не знал, что генерал находился под впечатлением визита, который нанес ему 18 декабря кардинал Тиссе-ран. Прелат в то время как раз возвращался из своей длительной «частной» поездки по Франции — Лилль, Амьен, Бельфор, Лион, Прива, Ле Пюи и т. д., — ради которой генерал тайно выделил ему автомобиль. Три недели переговоров, десятки формальных и неформальных встреч определенно нюансировали суждение Тиссерана о епископах, оскандалившихся с режимом Виши. Кардинал сообщил де Голлю о снисходительности в отношении епископов со стороны самих католиков, в том числе большинства бывших участников Сопротивления. Это не имело ничего общего со страстями, бушевавшими в некоторых парижских дворцах! Он утверждал, что опасение по поводу возникновения волнений среди католиков было сильно преувеличено, что противоречило слишком политизированным предсказаниям коммунистов и католиков CNR[31]. Де Голль был озадачен: не было ли важнее беспорядочной и подозрительной охоты за епископами примирение французской нации?