Развод. Месяц на размышления (СИ) - Тес Ария - Страница 7

— Мне по-вашему пять лет, чтобы обижаться?! — срывается с губ тихое, хриплое.

Ангелина вздрагивает. Ее зрачки… черт, какие они огромные.

Нахмурившись, она ловит миг, а потом еле слышно выдыхает:

— Тогда в чем дело?

От нее исходит тепло, снова запах жасмина и ванили. Мне кружит голову. Пальцы ходят, внутри живота все сжимается, а член буквально разрывает от боли. Я задыхаюсь от похоти. Внутри все заворачивается в тугой узел, сдавливая ребра.

Мне кажется, или она чувствует то же самое?..

Бле-а-а… такие мысли еще более губительные, как оказалось. Азарт, игра, тяга — плохой коктейль. Приправленный невинностью? Тем более. А если сверху подлить виски — то это почти осязаемая смерть.

Я должен уйти. Головой мне все ясно: нужно уйти и ограничить наше общение. Дать себе время остыть, дать себе снова зажечься от жены. Я буду себя уважать за этот поступок. Потом. Когда вспомню его, я буду бесконечно себя благодарить за то, что не совершил хуйни, которую потом невозможно будет исправить, но…

Разума в этом уравнении нет. Я чувствую, как трещит лед под ногами, примерно так же, как трещал когда-то в детстве. Я провалился под лед, меня еле спас сосед — и слава богу, что он приехал проверить свои гребаные баллоны!

Сейчас здесь нет ни баллонов, ни соседа, ни здравого смысла. Если честно, в эту секунду нет и жены. Нет даже сына. Ничего не осталось, кроме дикого желания…

Я резко подаюсь вперед, схватив ее за щеку, а потом дергаю на себя и впиваюсь в губы. О которых мечтал. Грезил. Они мне снились — и я слишком хорошо помню эти сны. Стыд за них, ненависть, но и яркость. Страстность. Вкус, который придумал сам, и который в реальности оказался только слаще.

Я словно выдыхаю с облегчением, когда это наконец-то происходит, но тут же обжигаюсь от осознания, что творю.

Так же резко отступаю. Отпускаю ее, отхожу на шаг. Ангелина смотрит на меня широко распахнутыми глазами, не дышит. Не шевелится. Будет классно, если влепит мне по роже, а потом свалит и обо всем расскажет своему папаше. Он у нее поборник семейных традиций, и ему явно не понравится, что я творю тут.

Изменяю. Своей. Жене.

Моему котенку…

Меня снова накрывает, в груди становится тесно, но на этот раз от боли. Физически скручивает, словно ребра сдавливают.

Нахер сделку. Нахер контракт. Я не хочу…

Ангелина перебивает поток моих мыслей просто. Она кидается навстречу, но не для того, чтобы дать пощечину. Схватив меня за шею, впивается в волосы и прижимается всем телом, а потом сама находит мои губы и целует. Ее язык проникает в рот, а мои руки по наитию спускаются ниже талии и сжимают упругие ягодицы.

Меня стирает.

Совести больше нет. Здравый смысл издал последний вздох и умер следом.

Даша

Сегодня ночью я так и не смогла заснуть. Ворочаясь из стороны в сторону, я терла глаза, дышала до десяти, считала овец и даже попыталась включить документалку про физику, на которой раньше всегда засыпала — ноль. Никакой реакции. Я будто бы не могла найти себе места, встала с постели, смотрела в окно, глядя на затянутый тучами горизонт над Финским заливом — и дышать становилось еще сложнее. Внутри меня ворочалась и шипела непонятная субстанция, с которой раньше я никогда не была лично знакома. Мне даже определение ей подобрать сложно, но если кому-то интересно — это похоже на чувство абсолютного полета. В плохом смысле. Это так, будто ты падаешь, цепляясь за воздух, но проваливаешься лишь глубже. Собственно, потому, что цепляешься за воздух.

Из головы не шел последний разговор с мужем. Я анализировала, перекручивала его слова. Странная просьба резонировала: я хочу, чтобы ты приехала. Слава никогда раньше не просил меня приехать. Так. Он просил сопровождать на какой-нибудь вечер, просил быть вежливой, улыбчивой и приветливой. Обаятельной. Просил шутить, если того потребует ситуация, но в основном просил смягчить деловой ужин. Да, такое было! И не раз. Он выстраивал бизнес с нуля, вложив деньги от дедушкиной квартиры, и естественно, на этом пути было многое. Включая и выделяя прогиб во всех возможных местах — но это нормально. Быть стальным может себе позволить исключительно тот, кто родился с платиновой ложкой во рту и подгузниках от Шанель на заднице. Мы — мимо. Я из относительно бедной семьи, у Славы родителей вообще не было. Нет, они у него, разумеется, были. Когда-то. Но отец однажды «вышел за сигаретами» и не вернулся, а мать… ну что ж. Мать сначала много плакала, закатывая бабушке Славы истерики, ну а дальше собралась и умотала в Польшу. Там вышла замуж за мелкого предпринимателя, владельца трех небольших магазинов цветов. Кажется, родила дочку — но это не точно. История о ее судьбе умалчивает. Слава рассказывал, что она звонила поначалу, а потом тоже пропала. У него остались только бабушка и дед. Потом не стало и их. Дедушка ушел первым, я его даже не застала. Бабушка умерла через десять лет — мы со Славой тогда только начали встречаться. Наши отношения с самого начала пережили серьезный удар, когда через месяц после нашей первой ночевки в его квартире, она умерла. Было очень тяжело, и я много плакала. Терялась. Не знала, как помочь — Славу как подменили. У него в целом не совсем простой характер, до чего я дошла почти сразу же. За красивой улыбкой и ямочками скрывались серьезные провалы и приступы агрессии. Когда он привел меня к себе, его бабушка наутро предложила мне приготовить блинчики и очень удивилась, осознав, что я умею делать и первое, и второе, и компот. Я помню, как она ласково сжала мои руки, посадила за стол и тихо прошептала:

— Ты не бросай его, Даш, хорошо? Он… может быть Маугли у меня, но душа у него большая. И она вся твоя.

Я и не бросала. Та клятва не связала меня по рукам и ногам, конечно — бред. Я сама хотела быть рядом с ним, вытаскивать, помогать. Он в меня проник еще в кинотеатре, закрепился в душе, словно меня молнией шарахнуло, так что я всего этого сама хотела. Быть рядом с ним… все, что мне было нужно.

И какого черта тогда?!..

Такая простая мысль посетила меня, когда небо над Питером уже достаточно посветлело. Оно, разумеется, и не темнело вовсе — Белые ночи все-таки, — но все-таки сумку я собирала уже при первых лучах солнца.

Что. Я. Творю.

По голосу понятно, что дело серьезное. Я могу себя легко оправдать, конечно, бросив что-то небрежное вроде «он должен был вернуться сегодня! Что могло пойти не так?!»…однако Слава никогда не попросил бы меня о помощи, будь все «так». Тогда какая на хрен работа?! Я еду! Я должна быть рядом с ним.

Наверное, что-то пошло не так…

Я закусываю губу и бросаю взгляд на чехол, в котором храню одно из вечерних платьев. Не понимаю, может ли оно мне понадобится? Ладно, не буду брать. Или взять?.. ай, плевать! Возьму. Все равно еду на машине. Если что, всегда можно оставить его в салоне.

Собрав сумку, я ставлю ее рядом с тумбой под телевизор, а сама иду в сторону кухни. Из комнаты Вани раздаются копошения: проснулся, это хорошо. Быстренько грею кашу, сваренную с вечера, раскладываю ее по тарелкам. Как раз в этот момент из комнаты вываливается сын, шаркая ногами, идет в прихожую. Что-то тяжелое опускается на пол: наверно, его сумка.

— Ма, а можно я возьму вот эту пасту? — Ваня останавливается в дверях кухни с тюбиком пасты со вкусом апельсина.

Бросаю на него взгляд, тихо усмехаюсь и снова отворачиваюсь.

— Нет, нельзя. Вань! Что за глупые вопросы? Бери, что хочешь.

Ваня возвращает смешок, отходит, а когда возвращается, тяжело опускается на стул и в расстроенных чувствах смотрит на свою порцию геркулеса.

— Ох, боже…

Вздыхает. Я стараюсь не подавать виду, но улыбку сдержать не могу. Мой маленький актер…

— ОХ, БОЖЕ.

Повторяет уже громче. Я не сдерживаюсь: усмехаюсь и поднимаю на него глаза.

— Хватит кривляться. Ешь.

— В ближайшее время… это все, что будет видеть мой бедный, юный растущий организм! Почему ты ко мне так жестока?..