Развод. Месяц на размышления (СИ) - Тес Ария - Страница 16

— Конечно же, ты не помнишь…

— Даш, я…

Она вскидывает глаза, и я снова осекаюсь. Слова не могу вымолвить, так сильно меня обдает ее горечью и разочарованием.

Даша влюблена в меня по уши. Я тоже влюблен в нее, и если бы не обстоятельства… все могло бы быть иначе. Она бы улыбалась, я бы жизнь на это положил, а сейчас, по факту, контролировать себя не могу совершенно. Бабушка этого всегда боялась. Она говорила, что мужики в нашем роду прокляты: если теряют контроль, начинается пиздец. Так произошло с моим отцом, да и с дедом по юности было. Просто второй смог вернуться, а отец так и утонул в своих пороках.

Блядь, я тоже тону…

— Ты обещал, что больше не будешь пить, — еле слышно произносит она, — В последний раз… Слав, ты слова мне дал!..и что? Зачем ты так?

Я опускаю глаза, потому что не понимаю, как объяснить. Не уверен, что собирался наваливать, хотя не скрою что хотел. Я держался только ради нее, а вчера… друг детства, живущий двумя этажами ниже, вернулся из армии, и все так завертелось… Возможно, я не собирался накидываться так, но…

— А еще ты обещал, что сегодня мы поедем к моим родителям познакомиться, — шепчет дальше.

Я закрываю глаза.

Блядь… точно.

Тру лицо, вонзаюсь пальцами в волосы, чуть оттянув их. Потом киваю пару раз.

— Бля, малыш, прости. Я… сейчас в душ сгоняю и…

— Не надо, — перебивает меня.

Я замираю. Смотрю на нее, она на меня нет. Ежится сильнее — такая красивая… маленькая, беззащитная. Нежная.

Даша влюблена в меня, и я уверен, что она разделяет мои собственные ощущения, а значит, иногда ей кажется, будто бы ее сердце вот-вот взорвется от счастья.

Маленькая, нежная, беззащитная Даша, однако, на глазах становится сильной, ведь я бы так не смог…

Подняв глаза на меня, она чеканит каждое слово, и я уверен, оно разрывает ее сердце надвое. А потом еще и еще, но девочка не останавливается.

— В этом нет никакого смысла, Слава. Ты показал, что для тебя значат наши отношения, и я не повезу к родителям того, кому на меня абсолютно наплевать.

Поднявшись со своего места, Даша делает шаг. Она хочет уйти — меня пронзает ужас. Я знаю на подсознании, что это не конец. Знаю, что смогу вернуть ее, вымолить прощение чуть позже, даже если она переступит порог моего дома — это не будет концом, но… я так же знаю, что если я ее сейчас отпущу, что-то навсегда сломается между нами. Что-то, что потом будет невозможно восстановить ни за что.

Поэтому я хватаю ее запястье, когда она оказывается рядом, и тяну на себя. Обнимаю крепко. Даша не сопротивляется, но и не отвечает. Ее тонкие ручки висят вдоль тела безвольно и безучастно — это разбивает мне сердце.

— Малыш, — хрипло шепчу ей в шею, — Дашуль, прости меня. Я… облажался, но это не значит, что мне плевать. Ты сейчас весь мой мир, я не вру...

Она усмехается горько.

— Боюсь тогда представить, чтобы было бы, будь я обычной девушкой…

— Не говори так, — отстраняюсь, чтобы заглянуть ей в глаза.

Провожу кончиками пальцев по щеке. В ее глазах много боли; и она тоже напугана.

Моих губ касается горькая улыбка.

— Ты совсем другого заслуживаешь, Даш. Намного лучшего. Не возиться с бухим уродом…

— Знаю, — гордо вскидывает подбородок, а потом добивает, — И если все то, что ты говоришь — правда… почему твой мир не заслуживает того, чтобы ты стал тем лучшим?..

Сейчас

Питер славится своими белыми ночами, но сейчас, из-за туч, закрывших почти все небо, город погрузился во тьму. Я сижу за своим столом, покачиваясь в кресле, и смотрю на мигающие огоньки вдоль набережной. Они отражаются в неспокойной Неве с помехами — а мысли мои прочно стоят на твердой земле.

«Почему твой мир не заслуживает того, чтобы ты стал тем лучшим?..»

Ее вопрос и голос, который прозвучал почти одну жизнь назад, остался в моей памяти самым большим якорем и самым ярким маяком, не раз выводившим меня из тьмы.

Я был им.

Тот вопрос в свое время изменил все. Мы поехали к ее родителям, которые приняли меня, как своего, а когда я вернулся — я вернулся совершенно другим человеком. Я смотрел на Дашу и понимал, что не хочу ее терять, поэтому взялся за голову, бросил пить и начал действовать во благо нам.

Я делал это гребаные семнадцать лет!..и за одну ночь оборвал, уничтожил все то, что мне самому казалось вечным.

Губы снова жжет.

Я делаю большой глоток виски и откидываюсь на спинку кресла, а потом взгляд цепляется за спортивную сумку, стоящую возле дивана. Грудь снова сдавливает, и я жмурюсь, потому что не хочу вспоминать, как я собирал эту сумку, и тем более не хочу думать о том, что было перед этим.

Снова облажался; мое слово вновь не стоит ничего…

Спазм сдавливает горло. Я хмурюсь и перевожу глаза в окно, потом роняю их на молчаливый смартфон. Она мне не звонила и не писала, да и не должна больше этого делать. Не после того, что я сказал и исполнил…

Мудак…

Но как иначе? Врать? Я не мог. Ложь всегда вылезает, и мне кажется, очутись я на ее месте, стало бы только хуже. Я бы хотел знать правду…

Ну и? Теперь она знает, что дальше?

Неосознанно тянусь к телефону, он сразу же снимает блокировку и открывает переписку с Дашей. В ней тишина уже несколько дней, и голоса ее не слышал…

Меня ломает. Я заношу большой палец над экраном, но торможу себя. Надо ли оно? Имею ли я право писать?..

Блядь, естественно, ты имеешь! Она — твоя жена, а вдруг… что-то случилось?

Волнуюсь.

Да, я просто могу спросить, все ли с ней нормально, а потом…

Что?..

Вздыхаю и опускаю руку с телефоном на живот, снова смотрю в окно на мигающие огни. Я сейчас, как они. Болтаюсь в пространстве без твердой почвы под ногами…

Нет, лучше не писать. Лучше оставить ее в покое и разобраться в своей башке, а потом… потом будет потом.

Отсчитываю до десяти. Делаю еще один глоток виски. Дверь моего кабинета тихо отворяется, звучит тонкий голосок:

— Вячеслав Константинович?..

Даша, много лет назад

— …доча, скажешь правду?

Пару раз моргнув, я отрываю взгляд от окна и смотрю на маму. На ней ее любимый фартук — модный, с вышивкой. Папа его купил на рынке, считай запрещенка! Продавец его убедил, что такой есть только у Аллы Пугачевой в нашей стране. Теперь, однако, будет и у его жены.

Трепал, разумеется…

Но мама все равно осталась очень довольна. Она вообще подарки от папы собирает все и с любовью их хранит. Как они этого добились?..а может, и не добивались вовсе. Иногда мне кажется, что люди, которым суждено быть вместе, будут вместе. Им легко найти общий язык, и они бережно относятся к чувствам друг друга.

А мы со Славой…

Я сразу же прячу взгляд, потому что знаю, что она прочитает правду, которую я не могу признать даже для себя. У нас ничего не получается, и тем больнее это осознавать — он убивает себя, а я пытаюсь помочь, но словно слепой котенок… тыкаюсь не туда и делаю не то.

Или тут ничего нельзя сделать в принципе?..

— Даш?

Мотаю головой.

Я не хотела рассказывать, но тупые слезы душат. Я растеряна, мне страшно. Не знаю, как помочь, не понимаю… мне всего девятнадцать! Я не знаю, как вытащить человека из этой ямы. Я — беспомощна, а мама… она всегда была моей подругой. Самой близкой!

Мне так хочется поплакать на ее груди…

— Даш, что случилось? — ее голос вздрагивает.

Я тут же поднимаю глаза, роняя слезы на грудь. Улыбаюсь против воли:

— Ничего, мам…

— Дашуля, маленькая моя… ты что… плачешь?

— Нет-нет, я…

— Дашенька!

Мама подходит, садится на диванчик и тянет к себе за плечи. Я не сопротивляюсь, тупо не нахожу в себе сил. Ее крепкие, теплые объятия — защита, которой мне так не хватает в Питере.

Здесь мне не нужно быть сильной. В них я снова могу почувствовать себя крошкой и поплакать…

Истерика заканчивается почти быстро. В итоге мы полулежим, но объятия она не размыкает.