Речной князь 7 (СИ) - "Afael" - Страница 3

— ЭЙ! НА ТЫНУ! Вы чего это⁈

Тишина. Потом из-за тына, сдавленно отозвались:

— А ничего!

— Как ничего! Заперлись же!

— И чего⁈ Имеем право! Городец, чай!

— Так может, вам подсобить⁈ — заорал Гнус, давясь смехом. — Может, вам тын подпереть, чтоб страшнее⁈ Или осаду вам изладить по-людски, чтоб не зря запирались⁈ Мы мигом!

За тыном посовещались.

— Не надо осаду! — крикнули оттуда, и голос дал петуха. — Ты, это… вы плывите себе! Мы вас не трогаем!

— ОНИ НАС НЕ ТРОГАЮТ! — Бес лёг на планширь и стонал. — Кормчий, слыхал⁈ Ты плыви, они нас пощадили!..

Палуба ржала. За тыном стало тихо — той особой тишиной, в которой до людей доходит, как они выглядят. Потом засов лязгнул обратно, ворота приоткрылись, и к воде, красный, как варёный рак, вышел дядька, а за ним — мальчишка-князь. Юнец лет четырнадцати, белый, торжественный, в отцовой, не по плечам, броне. Следом скрипела телега с данью: меха, мёд, круги воска.

Я сошёл на берег с Волком и Бесом.

Мальчишка при виде нас вытянулся, как на смотру. А вперёд него — на полшага, незаметненько, бочком — выдвинулся мягкий мужичок с потными ручками, которые он всё мыл одна об другую, с глазками, что бегали по нам, как две мыши по амбару. Они считали, щупали, прикидывали. Кланялся он глубже князя и заговорил раньше князя:

— Милости просим, батюшка, милости… Мы люди тихие, мы завсегда…

— Я — князь Каменного ручья Вячко Судиславич! — Юнец сказал это звонко, заученно, глотая концы от страха. — Земля моя малая, обид никому не чиню! Прими дань, господин… господин князь, и не разоряй вотчину, отцами завещанную!

И поклонился. Броня громыхнула, шелом съехал на нос. Дядька подхватил.

— Судиславич, — сказал я. — Судислава Куньего сын?

— Племянник, батюшка, племянник, — влез дядька. — По младшему брату, ветвь наша худая, нам с Куньей речки сроду ничего не…

— Помолчи. Я с князем говорю.

Дядька захлопнулся, но глазки его работать не перестали. Мальчишка стоял ни жив ни мёртв: дядю его я убил, и он ждал, что род пойдут корчевать до последнего колена. Так тут заведено. Так его деды с чужими родами и поступали.

— Дань забери, — сказал я.

Вячко моргнул. Поглядел на телегу, на меня, снова на телегу.

— Не примешь?.. Худая, да? Мы соберём ещё, воск у нас добрый…

— Дань добрая. Слушай меня, князь. — Я говорил медленно, чтобы дошло до последнего слова. — Ты никому больше не платишь. Ни мне, ни Изяславу, ни соседям. Живи на земле, паши, торгуй, суди своих сам. Всё что твоё — твоё.

Мальчишка глядел и не верил. Честно, изо всех сил искал глазами ловушку — и не находил, и от этого пугался ещё больше.

— А что тогда тебе… господин?

— Не господин. Кормчий. — Я шагнул к нему ближе. Вблизи было видно, что губа у него закушена, на скуле цыпки, из-под отцова шелома вихор торчит. — А нужен мне от тебя, Вячко, порядок на твоей земле. Люди чтобы сыты, берег тих, на воде у твоей веси никто не озорует. Это твоя служба, княжья. Сдюжишь?

— Сдюжу, — сказал он и подбородок перестал дрожать.

— Верю. А теперь второе. — Я поднялся и повернулся к дядьке.

Тот аж присел под моим взглядом — и заулыбался, заулыбался всем мягким лицом, только глазки заметались вдвое быстрее.

— Тебя как звать?

— Нежилом, батюшка… я при князюшке пестуном, сироту, стало быть, пестую, дом веду, худое наше хозяйство…

— Вот и слушай, Нежил, пестун. — Я шагнул ближе, и улыбка его стала подтаивать. — Князь тут — он. Не ты. Воля, что я дал, — его воля, не твоя. И ежели на этой земле начнётся кривда — соседей щипать станут, людишек продавать, на реке пошаливать, а князь-де молод, не углядел… — я наклонился к самому его лицу, — то я приду и спрошу не с князя. С тебя спрошу, Нежил. И натяну тебе глаз на жопу.

Стало очень тихо. Даже вода у берега, кажется, привстала послушать.

— Оба глаза, — сказал я. — По очереди.

Дядька издал звук, как прохудившийся мех. Улыбка с него стекла вся, и под ней на один вздох мелькнуло его настоящее, кривое, злое нутро. Мелькнуло и спряталось.

— П-понял, батюшка… как не понять…

— Вот и славно. — Я повернулся к Вячку, который глядел на это во все глаза. Родилась у меня в голове интересная идея, на них глядючи. — А теперь, князь, первое тебе княжье дело. Через полмесяца приедешь в Устье. Сам приедешь. — Я поглядел на дядьку. — Без него.

— В Устье?.. — Вячко сглотнул. — Зачем?

— Затем, что река у нас одна, а хозяев на ней — вон, что заборов. Каждый за своим тыном сидит, а промеж тынов шваль лазит. Хватит. Будет сход. Все, кто на реке живёт, — князья, бояре, старосты, — сядем и уговоримся, как реку держать всем миром. — Я щёлкнул пальцем по его шелому, и тот сел на место. — И ты там будешь сидеть, князь Каменного ручья. По праву. Голос у тебя теперь есть.

Мальчишка выпрямился так, будто из него жердь выросла. Броня и та, кажется, села лучше.

— Буду, — сказал он. — Приеду, Кормчий. Сам.

— Правь долго, Вячко Судиславич.

Отвалили. Мальчишка стоял у воды, глядя нам вслед, и телега с данью стояла при нём, и дядька при нём — на шаг позади, где ему отныне и место.

— Слышь, Кормчий. — Бес глядел на меня с прищуром. — А чего это было-то сейчас? Какой сход, чего мы уговариваться будем? Мы ж вроде сами реку держим, не?

— Держим. А теперь считай, Бес. — Я загнул палец. — Мы на юг уйдём — кто реку держит? Гудим в Крутце да три десятка стариков. У Устья своя печаль. А лоскутов по берегам — дюжина: Вячко этот, боярин Творимир и прочие. Каждый сам по себе и сам за себя. Придёт новая шваль — они по одному и лягут, как ложились под Глеба. — Я загнул второй. — А если мы всех сведём, дозоры общие сделаем, весть по цепи наладим. Вот тогда лихого человека бьют всем берегом. Такую реку швали не взять, даже покуда я на юге.

— Это что ж… — Гнус поскрёб подбородок. — Это вроде как ватага, только из князей?

Я поглядел на него. Вот уж кто умеет назвать вещь.

— Ватага из князей, — повторил я. — А что, Гнус. Так и запишем.

Волк у борта хмыкнул:

— Глаз на жопу. По свету хожу — такой угрозы не слыхал. Надо запомнить. Для родни.

— А это как? — задумался Гнус.

— Придёт время — увидишь.

— Типун тебе! На кой-мне такое видеть, мне рассказать!..

К вечеру второго дня встретили торговых.

Сверху, от волоков, шёл караван — три дощаника, гружённых по самые борта, с товаром. Шли они вниз, к Устью, и нас увидели из-за поворота. Я через воду почуял как у них сбилась гребь и как заметались корпуса, но бежать некуда, река одна. Решили не бежать. Передний дощаник подгрёб сам, и седой купец в дорожном кожухе поднялся к нам. Был он спокойный, тёртый, с глазами, которые считали всё разом: пушки под рогожей, число лодей, чёрный флаг.

— Здрав будь, хозяин, — сказал он, безошибочно найдя меня глазами. — Далеко ль хозяйская рука ныне достаёт? Мне для торгового расчёту знать надобно: где чьё и кому платить.

Вот это разговор. Ни страха, ни лести. Люблю торговых.

— Достаёт от волоков до Глотки пока что, — сказал я. — Платить на реке будешь один раз, на Устье. Больше никому. Встретишь, кто требует, — запомни рожу и скажи в Устье воеводе Путяте. С той рожей поговорим потом. Ну а Глоку мы скоро уберём и станет один мыт до Волгвы.

Купец крякнул поглядел на меня внимательно. Потом на реку — вниз, где лежало Устье. Потом снова на меня.

— Один раз, — повторил он, пробуя слово на зуб, как монету. — На всей Молгве — один раз… Это, хозяин, ежели не брешешь, то у тебя тут через год торга станет втрое. Я съезжу — погляжу. И другим скажу, чтоб глядели.

— Скажи. И вот ещё что, торговый. На волоках что слыхать?

— На волоках-то? — Купец огладил бороду, и глаза его сделались нейтральные, как у всех купцов, когда их спрашивают о князьях. — Тихо на волоках. Изяслав-князь мыт берёт по-божески, порядок держит… Гридь, правда, — он глянул на меня коротко, — гридь у него нынче вся при деле. Сборы у них там какие-то. А какие — то не торгового ума дело, мы люди проезжие.