Кровь Лешего - Солнцева Катерина - Страница 5

Вот и дошли до леса. Не бывал доселе парень в ночной чащобе, даже в детстве. Мать всегда строго следила за тем, чтобы пришёл Федя домой вовремя, чуть небо над горизонтом заалеет – бросала все дела, бежала искать сынка. Уже даже смеялись с того сорванцы-товарищи по играм, а Фёдор на мать обижался – не имел он привычки проказничать, не слушаться, не надо было за ним следить так пристально. Коль сказано на закате дома быть – так и будет. Но всё мать боялась, что русалки сынка утащат, что водяной на дно утянет, упырь кладбищенский поманит и под земляную перину закопает. Частенько шептала перед сном сыну страсти на ушко, чтоб знал, что мир вокруг полон недругов роду человеческому. Оттого покорно шёл мальчик на материн зов, прощался с товарищами да провожал вечернюю зарю, стоя на крыльце. Сам он считал, что пока русалку воочию не увидит, упыря не испугается, так и нет их на белом свете. Но мать уваживал, слушался.

И, как назло, уродился у Домны второй сынок Проша, который и по болотам без спросу горазд поскакать, и русалок пойдёт на Русальной неделе высматривать. Или вот, к колдуну деревенскому ввечеру гостевать ходит! Ещё и подарочек от него принял, рад был как! И не выпустишь теперь такой подарок колдовской из руки, ведёт он тебя по лесным чащобам лишь вперёд.

Опустился лес на Фёдора тёмной непроглядной периной, обволок обилием запахов предночных. Днём лес чем пахнет? Разогретой корой терпкой, разнотравьем пряным, цветами медовыми. Воздух живой, подвижный, крылья птиц шевелят его где-то высоко в кронах, оттого и поют кроны, пляшут, размахивая листьями и ветками. А вот ночью лес пахнет стыло, влажно. Горчит разнотравье, застревает в горле мшистым влажным холодком. Спят цветы – нет сладости в воздухе, дремлют птахи – не тревожат крыльями деревьев. Но шевелятся сучья и ветви, не ветром шевелимы, не птахами… Тихо, только филины ухают далеко да шелестит кто-то рядом с тропой, бредёт шагом нетвёрдым. Невидим, да слышим. Зверь лесной? Человек нехороший?

Свернули с дороги, пошли по бездорожью, папоротником заросшему. Идёт Фёдор, а сам думает: «Упаду ведь, брёвна лежат на пути, ямы да норы звериные под ногами». Но ступали ноги ровнёхонько, не попадались под ступни ни ветви палые, ни ямы глубокие. Твердо шёл Фёдор, сам так по ночному лесу никогда бы не смог пробраться. Уже давно упал бы, кости все переломал.

Только взгляд привык было к темноте, стали в ней вырисовываться отчётливо стволы дубов вековых, елей иссиня-чёрных, мохнатых. Засерел купол неба с тусклыми далёкими звёздочками, разрезанный ветвями, и вдруг просветлело, забрезжило впереди. Но не солнечным, тёплым лучиком, радостным, безопасным. А зеленью мертвяцкой, неживым светом, холодным.

Ноги вынесли на поляну, где сосны с елями стояли кругом, а посреди поляны – выворотень. Сосны, одинаковые стражи в остроконечных шлемах, несли дозор, лишь одна лежала, чернея грузным телом в синеватой низкой траве. Торчат корни неживые, на них гнилушки светятся зеленовато, мертвенно. Освещают землю под выворотнем, но не тёмная она, а алая, будто кровью пропитанная. Верят местные, что где такой выворотень лежит, там леший свадьбу справлял, нечисть там плясала-гуляла. Обходят все такие мёртвые деревья, не берут на растопку, не собирают грибы да ягоды на полянах возле.

Пусть и был одурманен Фёдор, да припомнился ему случай, о котором долго соседи судачили. Притащил как-то из леса мужик дровишки, сложил в поленницу. Жена всё допытывалась – где взял. Уж слишком много, всю поленницу забил, долго пилил, умаялся. А он и говорит: «Да с выворотня, что на поляне большой, у реки. Не брал никто его, все мимо проходят. А чего такому дереву хорошему пропадать?» Жена чуть не взвыла, умоляла, чтоб унёс деревяшки обратно да подношение оставил на поляне. Говорит, вот тебе сливки, пирог – отнеси всё обратно, извинись перед лешим. А тот ни в какую – глупости это всё, просто дерево. А что не брал никто – так большое слишком, ещё попробуй распили его да доволоки. А он вот справился. Запретила жена топить теми дровами, да только муж ослушался, баню затеял. Не пустила баба детей, сказала, ничего, грязными посидим, в речке помоемся, а в баню с тобой не пойдём. Опасно это, тёмное дерево, нечистое. Но только смеялся мужик, подшучивал.

Ушёл в баню, а жена всё молилась да плакала. Выйти из дома боялась, детям настрого запретила выбегать за порог. В окно поглядывала. И увидела, как открылась дверь бани, да свет не свечной засиял, не желтоватый, тёплый. А голубоватый, ледяной, как вода стылая по зиме. Вышел из дома муж её да пошёл вперед, будто кто потащил его на привязи. Без исподнего, босиком, как был. Кинулась было жена к двери, да вспомнила о детях. Коль оба погибнут – кто заботиться будет о них? Бросилась снова к иконам, а мужа больше и не увидела – ушёл в лес, там и сгинул. Подсказала потом одна бабка сведущая, что стал небось лешему слугой, забрал тот его к себе за то, что порушил мужик его имущество. А в бане осталась лужица зеленоватая, мхом покрытая. Сколь ту лужу не вытирали, мох тот не обрывали, так снова она сквозь доски пробивалась, а мох прорастал. Снесли ту баню, сжечь по-хорошему надо было бы место такое нечистое, огонь-то всё освятит. Да побоялись – перекинется пламя на дом, а где один дом загорелся, там и всему селу полыхать. Помогли вдовице баню разобрать, только досель на том месте мох так и растёт. Считал Фёдор сказ этот побасёнкой, ну ушёл мужик под хмельком после баньки в лес, там небось волки али медведи подрали. А теперь, как сам на поляне у выворотня оказался, так и поверил. Нечистые это места, хоть с лешими, хоть без них. Не может трава вот так светиться сама. Вышел Ефим вперёд, встал у самого выворотня, наклонился к корням. Фёдора остановило парой шагов дальше – встал как вкопанный, ни рукой пошевелить, ни ногой. И видно ему было лишь, как блеснул в зеленоватом мареве тонкий нож, выпростал Ефим руку и провёл по коже. Закапало в траву и на мох алый у самых корней. Поставил колдун кувшин высокий, что-то зашептал, запричитал.

Замолчал и прислушался. Потом повернулся к Фёдору и сказал:

– Раздевайся и выворачивай наизнанку одёжу. Обувку меняй местами, левое на правое.

Почувствовал тут Фёдор и руки, и ноги. Снова пальцы его слушались, тело стояло твёрдо на земле. Думал было побежать через лес обратно, да вот только куда? Что впереди, что позади – тёмная стена леса. И не просто кромешная тьма, а будто живая, шевелится что-то в той тьме, ходит рядышком, по самому краю поляны, не попадая в освещённое гнилушками пространство. Точно не человек там бродит, не зверь даже. Многоногое что-то, многоглазое. Наблюдает сквозь ветки, как оценивает. Чей будешь? Зачем пришёл?

Уловив мысли парня, Ефим пробурчал:

– Даже не думай бежать. Не добежишь.

Фёдор кивнул, снял рубаху и штаны, надел всё, как сказано. Пробралась ночная сырость под ткань, холодила кожу. Зябко повёл плечами Фёдор, но тут же застыл, прислушался.

Прислушивался и Ефим, ждал чего-то, наблюдал внимательно за тёмной утробой леса, за зеленоватым свечением поляны. А Фёдор наблюдал за Ефимом.

И проворонил, быстро то было, глаз человеческий не поймает – появился на поляне высокий мужик. Только моргнул Фёдор – раз и вот он. Как показалось, выше сосен, да сморгнул ещё разок – тот и пониже стал, но всё равно: не видел Фёдор таких мужиков статных – Ефима на голову выше, а тот ох не маленький. Широк в плечах, сажень косая. Будто богатырь явился былинный, а не царь лесной.

Кафтан на нём был пушистый, да только не из меха пошит – мшистый, на вид мягкий. Опушён папоротником и хвощами, воротник знатный. Не пуговицы на кафтане – шишки еловые, не шапка на мужике – волосы зелёные в косицы причудливые свиты, вплетены в пряди листья папоротниковые, стебли податливые. И борода, что мурава придорожная, курчава.

Заговорил мужик, разнёсся голос его в гулком влажном воздухе. Мигом перестало и бродить что-то за сосновой оградой, птицы умолкли, комары ночные в воздухе застыли, песню свою тонкую приглушили. Голос был его низкий, словно деревяшки в нём сухие перестукивались, дерево вековое под ветром стонало протяжно.