Системный рыбак 18 (СИ) - "Ленивая Панда" - Страница 13

Глава 5

Толща сомкнулась за спиной.

Идти в глубь пришлось, как идут по грудь в воде: наклонив корпус, продавливая каждый шаг. От пола до свода стояла сплошная серая толща Пустоты. С каждым вдохом грудная клетка расширялась через силу, будто её стянули тугой повязкой. Уши заложило.

Первые десять шагов я считал выдохи, заставляя себя дышать размеренно. Хотелось развернуться, добраться до арки и там вдохнуть полной грудью. На каждом шаге приходилось напоминать себе: воздух есть, ещё один вдох. К двадцатому шагу стало легче. Я приноровился к давлению и двинулся дальше, чувствуя, как серое нечто плотно облегает плечи.

Оглянувшись, я увидел арку жёлтым пятном света. За ней угадывались копьё Тар’гома и сутулый силуэт Кас’дана. Над самым проёмом по внутреннему изгибу камня тянулась строка знаков, невидимая снаружи.

Я вернулся к арке и приложил ладонь к холодному камню. Знаки сразу отдали посыл. Родовые пластины действовали так же, укладывая в голову готовый чужой мыслеобраз.

«Чтобы повелевать Пустотой, нужно самому стать Пустотой».

Звучит торжественно. А делать-то что? Наставники всех миров любят такие слова: «стань единым с клинком», «слейся с потоком». Мне бы для начала посмотреть, как это делается: куда направить силу, что почувствовать. Ладно, надпись запомнил. Поищем теперь где тут показывают сами приёмы…

Тар’гом со своей стороны арки скорее всего видел, что я застрял у порога, однако окликать и давать новых напутствий не стал. Правила простые. До угасания деревьев время моё, и тратить его у входа или в глубине я волен сам.

Шагов через тридцать стены разошлись.

Зал оказался размером с нашу рыночную площадь. Свод терялся в серой толще, пол блестел, отполированный тысячами ног. По периметру шли ниши в рост, и в каждой стояла живая картина.

Свет шёл от самих картин без мерцания. От каждой ниши по полу протянулась бледная дорожка. Их возраст я даже прикидывать не стал. Народ Тэй’лы ушёл под землю поколения назад, хотя зал выглядел так, будто мастера закончили работу только вчера.

В ближней нише саэрн в старинной накидке подносил ладонь к валуну. Камень истаивал под пальцами слой за слоем, как воск у пламени, без пыли и осколков. Через десяток вдохов валун исчезал, после чего картина начиналась заново. Кто-то до падения уложил в формацию само умение. Теперь она повторяла его век за веком для каждого, кто дойдёт до этого зала.

Во второй нише боец бил копьём с места, коротко, без замаха. В момент удара копьё расходилось: древко оставалось в руках, а наконечник возникал у мишени в дальнем конце картины. Следующий удар доставал цель у самого края, куда копью лететь и лететь. Пространство между древком и остриём в этом ударе попросту не участвовало.

Сколько там до дальней мишени? Шагов сорок. Рука сама примерялась: а если так с острогой? Отставить. До таких ударов мне как отсюда до столицы пешком. Сначала капля, потом мечты.

Возле третьей ниши я застрял.

Практик набирал в себя серые потоки, после чего исчезал целиком, без вспышки и пепла. Был и кончился. Первая мысль вышла мрачной. Хорош путь, если на вершине растворяешь себя в Пустоте сразу и навсегда.

Потом картина пошла дальше, и практик появился у противоположного края ниши. Целый, с тем же узором на накидке. Постояв, исчез снова, чтобы спустя миг возникнуть на прежнем месте.

Я выдохнул. Значит, не самоуничтожение. Перемещение.

У этой ниши я простоял ещё три полных круга записи. С каждым повтором глаз выхватывал новую деталь. Перед исчезновением потоки на миг заливали фигуру целиком, не оставляя зазора, и она становилась неотличима от толщи. Потом серое свободно отпускало её в другом месте.

Стирание материи и удар сквозь пространство. На вершине пути практик уже сам шагал сквозь него. Вот куда ведёт дорога, на которой я топчусь у первой ступеньки, аж ладони зачесались.

В центре зала лежала круглая площадка, обведённая канавкой в палец глубиной. Над ней висела ещё одна, уже учебная запись. Полупрозрачная фигура сидела, скрестив ноги, пока серые потоки тянулись к ней со всех сторон. Меня толща всю дорогу от арки обтекала, а в это тело входила. Граница постепенно истончалась и пропадала вовсе. С этого мгновения фигура вела потоки одним намерением. Поднимала ладонь, следом поднималась толща.

Сначала впустить. Потом стать единым. Управление приходило последним, само, как награда.

Вот он, приём. Я следил за ладонями фигуры, за дыханием, за тем, как толща Пустоты касается её груди и проходит внутрь. Пытался уловить момент, когда практик впускает силу. Запись уже шла на очередной круг, а я всё смотрел, вытянув шею.

Рядом с записью, на краю площадки, сидел живой ученик. Молодой саэрн с гладко уложенной тёмной гривой и узкой светлой прядью у виска. Поза до мелочей повторяла учебную. Между его ладонями висел шар Пустоты размером с капусту, плотный, с чёткой гранью.

Я невольно посмотрел на свою ладонь. Над ней мне удавалось собрать каплю с булавочную головку и продержать её одиннадцать секунд, целиком сосредоточившись на ней. А здесь — целый шар, и саэрн сидит себе спокойно с закрытыми глазами.

Мешать я не стал и двинулся дальше вдоль стены. У дальнего края зала стояла тёмная плита в мой рост, гладкая, с выемкой под ладонь на уровне груди. Верхнюю треть покрывали строки знаков. Принцип знакомый: мерила такого устройства попадались мне и наверху. Приложи руку и получи ответ.

Я приложил ладонь к выемке.

По плите поднялась искра и замерла у самого низа. Ниже засечки, вырезанной над основанием. Знаки возле засечки отдали короткий посыл: сродство детёныша.

Под ней камень был гладким. Даже для детёнышей меру предусмотрели, а я умудрился оказаться ниже. Я убрал руку, выждал и повторил попытку. Искра замерла на прежнем месте.

Хуже детёныша, зато расти есть куда. Врать стела не умела, за это я такие приборы и уважаю.

Прикоснувшись к остальным строкам, я прочёл десятки имён на разной высоте. Ближе к вершине знаки были старинными, как на родовых пластинах с рынка, и смысл доходил с задержкой. Местные гении, надо полагать. Те, кем Исток гордится и кого ставят в пример.

Оставалось проверить круг.

Переступив канавку, я сразу почувствовал себя хуже. Снаружи толща давила, здесь же стояла почти твёрдой, и каждый вдох приходилось забирать с боем. Под ложечкой сосало, в ушах звенело. Я сглотнул и расправил плечи, стараясь освободить грудь для вдоха. Здесь давление было сильнее, чем у входа.

Я сел в паре шагов от саэрна на выемку в камне, отполированную чужими коленями. Замедлив дыхание вчетверо, позвал Пустоту.

Струйка сразу потянулась к руке, и за пару секунд над ладонью собралась капля. У озерца приходилось ждать до полусотни секунд. Я подался к ней, уже улыбаясь. Так быстро! Теперь главное: проверить, сколько она продержится сама.

Капля спокойно висела под взглядом. Я перевёл внимание на соседнее русло и краем глаза увидел, как она вытянулась к нему тонкой полоской. Через мгновение полоска слилась с потоком.

Во второй попытке я дал капле уплотниться, прежде чем отвести взгляд. Края разошлись, едва я посмотрел на канавку под ногами. В третий раз следил за ней дольше, отсчитывая секунды. Всё шло хорошо ровно до того момента, когда я отвлёкся.

Я менял мелочи, уводя внимание рывком или плавно, иногда лишь наполовину. С половиной капля жила, однако такой результат не считался. Держать вполглаза всё равно значит держать. Настоящая проверка одна. Забыл про каплю совсем, а она осталась. У соседа по кругу шар висел между ладонями сам, пока хозяин сидел с закрытыми глазами и, судя по дыханию, думал о чём угодно, кроме него.

У озерца я порой тратил десятки минут на создание одной капли. Здесь благодаря формации хватало нескольких минут. Но стоило переключиться на что-то другое, и вся собранная сила уходила обратно. Значит, здесь я мог чаще повторять опыт. Но до самого удержания ещё предстояло добраться.