Всё, что осталось за кадром (СИ) - Султан Лия - Страница 8

Отправляю. Ответ приходит сразу.

Жанибек: Ого! Париж! Красиво. Люблю этот город.

Я: Да, он особенный. А где ты ещё был?

Жанибек: Люблю Азию. Таиланд, Вьетнам, Японию.

Мы обсуждаем путешествия. Он рассказывает про улочки Токио и запахи бан-ми в Ханое, а я — про паэлью, Толедо и венецианские каналы. Диалог течёт легко. Очень легко.

Каменная глыба на груди понемногу крошится. Мысли об Артуре уходят на второй план.

Через час я чувствую приятную усталость и заканчиваю разговор.

Я: Знаешь, а мне пора. Завтра рано вставать. Очень приятно было пообщаться. Спокойной ночи. Жанибек: Тебе тоже спокойной! До завтра? ;-) Я: Посмотрим :-)

Я откладываю телефон, встаю и иду в спальню. Переодеваюсь в мягкую шелковую сорочку, ложусь под одеяло и на мгновение замираю.

Завтра будет новый день, новые сюжеты. И, возможно, новые пересечения с Артуром. Но сегодня я сделала маленький шаг — шаг к тому, чтобы не дать прошлому диктовать правила.

Я укрываюсь одеялом с головой, создавая себе маленький, тёмный и безопасный кокон. И закрываю глаза, мысленно повторяя как мантру:

«Я не та девчонка. Я не та девчонка. Я не та девчонка».

И понемногу, в тишине ночи, я начинаю в это верить.

Дорогие мои! Спасибо вам за такой классный прием новинки и ваши комментарии. Вы же знаете, как они меня вдохновляют. Даже просто одна строчка вашего мнения заряжает меня. В связи с этим я решила на этой неделе сделать только один перерыв в воскресенье. Поэтому завтра глава будет. А пока посмотрите на Мару в день свадьбы

Я скажу тебе

Только послушай

Я измучила всю свою душу

И если есть сила воли

Это точно она

Я о нем ни за что

Я о нем никогда

Ева Власова и Алсу, “Табу”

— А он ничё такой. Симпатичный. Хата своя или как? — интересуется лучшая подруга Лера, которая висит у меня на громкой связи, пока я крашусь перед зеркалом. Утром я переслала ей фотографии Жанибека и рассказала, что мы познакомились в приложении.

Я смеюсь от её вопроса в голос и провожу кисточкой туши по ресницам.

— Говорит, своя. Недавно ремонт закончил.

— Зачётный ремонт, я тебе скажу. В наши дни такой ремонт миллионов десять стоит. Я те отвечаю.

Лера — моя родственная душа. Человек, который был рядом, когда я была счастлива и когда была на дне. Она тоже не замужем и никогда не была. Шутит, что это я виновата. Мол, мой первый опыт напрочь отбил у неё такое желание. С телевидения она ушла несколько лет назад и теперь работает руководителем отдела по связям с общественностью крупной строительной компании. Поэтому за цены на ремонт отвечает.

— Мы мило поболтали, он вроде адекватный.

— Хорошие сапоги, надо брать. В наше время ред флагов адекватный мужик на вес золота. Но не забывай, что сначала все они хотят произвести хорошее впечатление. Говно лезет позже.

Смотрю на себя в зеркало. Сегодня сделала хороший макияж. Надену офисное платье серого цвета без рукавов и с чёрным ремешком на талии. Ещё босоножки к нему. Хотя у меня в офисе сменные балетки, в них гораздо удобней.

— Чё задумалась? — Лера возвращает меня в реальность.

— Лер, Миллер вернулся.

Она ахает, потом молчит, переваривая информацию.

— Лер?

— К тебе, что ли, заявился?

— Нет, он теперь наш новый генеральный. Вчера его нам представили, он даже был в аппаратной во время эфира.

— О, и как? Скажи, что этот дурак с годами подурнел ещё больше.

Сказала бы, да не могу.

Артур всё такой же — собранный, выточенный, с этой резкой, уверенной линией подбородка, которую я некогда любила целовать по утрам, пока он ещё не проснулся. Я вдруг ещё вспоминаю, как он проводил ладонью по виску, когда нервничал… и как эта привычка сводила меня с ума.

Его взгляд — самый опасный из всех. Тёмный, спокойный, внимательный. Миллер всегда смотрел насквозь и не утратил этой способности.

Его лицо стало взрослее, строже. Он стал мужчиной, которого я больше не знаю. Но губы… те же. Чуть сжатые, упрямые, жёсткие.

— Немного изменился, возмужал. И мне сказал, что я изменилась.

— Так вы говорили?

— Он зашёл ко мне в кабинет после выпуска.

— Я надеюсь, ты запустила в него степлером?

— Нет, конечно. Мы поговорили спокойно, слава Богу. Я ничего не чувствую.

Лера снова переваривает информацию, а потом вздыхает:

— Это хорошо. Перегорело, значит.

— Перегорело, — соглашаюсь я.

Мы ещё немного говорим, а затем прощаемся, и я выхожу из дома. Доезжаю на автобусе минут за тридцать, потом ещё десять иду с остановки до офиса. Воздух утром свежий, начало дня наполнено новыми надеждами, и я не думаю о личном — лишь о том, как сегодня сделать хороший выпуск.

В девять утра я уже сижу за компьютером, просматривая новостные сайты, прокручивая Трэдс, чтобы узнать, о чём за последние несколько часов говорили казахстанцы. Главная тема, конечно, вчерашний пожар. Почему допустили? Кто виноват? Что делать? Какая-то благотворительная организация открыла сбор вещей и игрушек для детей. Безумно жаль ребят. Однажды, когда я уже ушла с Пятого канала и развелась с Миллером, меня отправили снимать материал о скандале в детском доме. И я никогда не была там, у меня самой было счастливое детство, но я увидела глаза детей и потом долго не могла отойти. Один мальчик — светленький, с голубыми глазами — подбежал ко мне, взял за руку и сказал, что он всё мне здесь покажет. И в его глазах была надежда, что я заберу его оттуда. Но я не могла. А его небесные глазки смотрели в мою раненую душу, и после съёмки я расплакалась в машине.

От этих воспоминаний защемило сердце. Стряхнув с себя мимолётную грусть и отпив горячий кофе из кружки, вбиваю темы в табличку. Звонит внутренний телефон, и я, глядя в экран, беру трубку и говорю:

— Ну приветушки!

Это Айдар. Пришёл вовремя, несмотря на амурные дела. — Доброе! Нормально у нас всё?

— У нас — да. А у тебя?

— Не спрашивай.

— Не буду, — вздыхаю я.

— Новость. Генеральный хочет прийти на нашу летучку.

Замираю. — Зачем? У него что, дел других нет? — мой вопрос звучит глупо, но я не хочу с ним снова сталкиваться.

— Скажу ему, что ты против, — хмыкает Айдар.

— Нет! — останавливаю его. — Не бери в голову. Считай, я встала не с той ноги.

— Короче, без нас не начинай.

— Ага. Давай.

Кладу трубку, смотрю в экран, но буквы расплываются. Итак, придётся вспомнить всё, чему меня учили на терапии. Встреча в любом случае могла произойти: не вчера, так до этого или спустя лет пятнадцать. Нужно уметь принимать любые свои эмоции и прорабатывать их. Это и есть взрослая позиция жертвы, в которой я жила несколько лет.

Без пяти десять я захожу в конференц-зал. Ребята уже собрались — кто с блокнотами, кто дожёвывает последний кусок бутерброда, кто допивает кофе из аппарата.

— Жуйте активнее, сейчас генеральный придёт, — предупредила я журналистов, и надо было видеть их растерянные, шокированные лица.

Так быстро они ещё не справлялись с поставленной задачей. В 10:02 дверь за моей спиной открылась. Я не оборачиваюсь, но по тому, как застывают лица моих ребят, как кто-то выпрямляется, а кто-то торопливо раскрывает закрытый блокнот, становится всё ясно. Адреналин коротким импульсом ударяет в виски.

Я медленно поворачиваюсь. В дверях стоят Айдар и Артур. Мой друг выглядит плохо, будто не спал всю ночь. Помятый, бледный. Но… мы слушаем и не осуждаем.

Гендиректор сегодня не при параде — без галстука и пиджака. Коричневые туфли, серые брюки, голубая рубашка с закатанными по локоть рукавами. Время идёт, Миллер остаётся верен себе. Его быстрый, оценивающий взгляд скользит по залу и на секунду задерживается на мне. Ничего. Ни единой эмоции.