Можжевельник и шип - Райд Ава - Страница 4

– Тут написано, что он – самый молодой солист во всей истории родинянского балета, – проговорила сестра, водя пальцем по строчкам биографии. – Ему всего двадцать один год. Это так грустно, правда?

– Почему грустно?

– Ну вот представь – тебе чуть за двадцать, а ты уже добился всего, о чем многие могут лишь мечтать. И как быть? Еще вся жизнь впереди, а двигаться дальше уже и некуда…

Я почти сразу пожалела, что спросила.

Но прежде чем я успела добавить хоть слово, грянули первые ноты увертюры, бархатный занавес раскрылся и шепотки вокруг смолкли. Глаза всех присутствующих устремились к единственному пятнышку света на сцене, круглому, как полынья во льду. Томное пение виолончелей смешалось с трелями флейт и гобоев.

Я никогда раньше не ходила с сестрами на «Ивана-богатыря» и не знала, когда в очередной раз рявкнет барабан или переливчато всплакнет арфа, так что вздрагивала от каждого крещендо и декрещендо. С каждой новой незнакомой нотой что-то внутри трепетало, как струна, кости откликались вибрацией и кровь начинала петь. Я представляла историю в общих чертах, но музыка добавляла к ней нечто новое – и теперь мне как будто не хватало глаз, чтобы воспринять картину целиком.

На сцену выпорхнули первые балерины в белых пачках, похожие на снежинки. За ними последовали мужчины в красном, игравшие огненных слуг Царя-Дракона.

Балерины драматично попадали наземь. Я читала историю в батюшкином кодексе, так что знала, что эти девы – духи холода, того чистого, первозданного мороза, что царил на облинской земле, прежде чем пришли люди и загрязнили ее. Царь-Дракон, закованный в черное, показательно изобразил смех под мрачное гудение виолончелей. Но я знала, что в конце концов на сцену явится Иван – неуклюжий, безоружный, простой крестьянский сын, коим он был до того, как стал воином – а в этой версии, как утверждала программка, еще и святым. В батюшкиной книге никаких святых не было, но главного героя и там и там звали Иваном.

За много лет в моей голове вызрел определенный образ Ивана, но все же я оказалась не готова увидеть его в реальности: длинные черные волосы, обнаженная грудь под кое-как запахнутой крестьянской курткой… Как только он оказался в лучах света, я уже не могла оторвать от него глаз. Просто невозможно было не следить за тем, как он движется по сцене. При его появлении танцоры-огни увяли, как сорванные розы, а девы-снежинки встрепенулись, и их серебряные личики озарились робкой надеждой. Иван проковылял мимо них к Царю-Дракону – и даже его неуклюжая крестьянская походка казалась изящной.

Царь-Дракон замахнулся, будто собираясь сразить его одним ударом, но в этот миг между ними заплясала хорошенькая царевна, стараясь утихомирить гнев отца. Иван отступил, и снежные девы сникли. Царь-Дракон покинул сцену вместе со слугами-огнями, и Иван с царевной остались кружить друг вокруг друга, как настороженные волки.

Драная куртка свалилась с плеч Ивана – и я услышала, как весь зал дружно охнул. Окутанный ярким светом Севастьян Резкин казался таким привлекательным, что я с трудом заставила себя дышать.

Я скользнула взглядом по изящным, почти резным мускулам его живота и бедрам. Иван взял царевну за руку и поцеловал ее пальцы. Ее движения на его фоне казались более неуклюжими – как будто она мысленно считала шаги. А вот Севастьян двигался легко и плавно, как речной поток, словно вовсе не умел двигаться иначе.

Он поднял ногу царевны. Ее пальцы скользнули по его щеке.

Я ощутила себя невоспитанной зевакой, подглядывающей за нежным чудом, не предназначенным для чужих глаз. Примерно так же я чувствовала себя, глядя на чаек и бакланов, взлетавших с козырька под нашей крышей, – это зрелище заставляло меня стыдиться собственного тела, тяжелого и бескрылого.

Колено Ивана оказалось между бедер царевны, и я покраснела так отчаянно, что Ундина наверняка бы посмеялась надо мной, если бы повернулась. Но внимание всех сейчас было приковано к Севастьяну – он был тем маяком, что притягивал к себе взгляды.

Сколько бы там ни заплатил сестрицын ухажер за эти билеты, я бы с радостью заплатила больше – в два, нет, в три раза. Ибо впервые поняла, откуда у Зорьки с Ундиной эта безрассудная тяга покидать ночью постель и отправляться на поиски зрелищ вопреки суровым заповедям батюшки.

Мои пальцы, спрятанные в юбках, сжались в кулаки, и я не разжимала их до последнего акта, когда Иван появился уже в облике святого. Севастьян снова оказался обнаженным по пояс: всю его одежду составляли лишь тонкие чулки телесного цвета – они выглядели частью его кожи, хотя и прикрывали все необходимое. Его торс покрывала золотая краска: сверкающие потеки тянулись до самой шеи, завивались по щекам. Даже на его ресницах блестел искусственный жемчуг. Плечи укутывала мантия-крылья, и белые перья колыхались при каждом прыжке и повороте.

Я даже не представляла, как ему удается так широко раздвигать ноги, так высоко подпрыгивать, как он умудряется так быстро гасить инерцию при приземлении. Когда музыка смолкла и Севастьян вместе с царевной вышли на поклон, половина театра тут же подскочила на ноги и зашлась аплодисментами. Несколько женщин, сидевших рядом со мной, рыдали, размазывая сурьму по раскрасневшимся щекам.

– Я же говорила! – заявила Ундина, силком поднимая меня с кресла. Впрочем, она и сама слегка охрипла и подозрительно часто моргала. – Оно того стоило, согласись?

Но занавес уже опустился, скрывая Севастьяна из виду, и я ощутила себя так, словно потеряла якорь и теперь болтаюсь в море голосов без руля и ветрил. Шум давил со всех сторон, а от жара множества перегретых тел кружилась голова. Воздух казался кислым от хора возбужденных голосов, дыхание снова перехватило, будто чья-то горячая невидимая рука сдавила мне горло.

Лица смешались в одну цветную массу так, что не разобрать, где агнцы, а где козлища.

– Мне нужно идти, – кое-как выдавила я, вырывая руку из пальцев Ундины. Собственный голос показался мне глухим, словно рот накрыли мокрой тряпкой. – Мне надо выбраться отсюда.

Зорька что-то протестующе буркнула, пока я протискивалась мимо нее, но останавливаться я уже не стала. Кое-как ковыляя по красному ковру, я слышала, как шуршат шелка – зрители начали вставать с мест. Перед глазами все плыло, так что театр казался сплошным месивом сверкающих пятен, как трава под утренней росой. Каким-то невероятным, почти звериным чутьем я отыскала боковую дверь слева от сцены и выскочила наружу, жадно глотая ледяной ночной воздух.

Облегчение накатило моментально. Я прислонилась спиной к стене – по лицу струился холодный пот. Розовая ленточка, стягивавшая волосы, развязалась, и кучерявые пряди свесились на глаза. Трясущимися пальцами я кое-как убрала их назад.

По обе стороны от двери тянулся переулок – непроглядно-темный, бесконечный. Звезды над головой скрывала пелена смога, так что единственным источником света – бледно-желтого, мутного – служили окна театра. Не успела я подумать о том, что, пожалуй, стоит испугаться, как дверь за моей спиной распахнулась и оттуда вывалился кто-то еще.

Этот человек согнулся пополам, одной рукой держась за живот. Второй он оперся о стену и, отвернувшись от меня, начал кашлять и отплевываться.

– Вы в порядке? – задала я единственный вопрос, пришедший в голову. Меня саму все еще пошатывало, а внутри плескалась накопившаяся паника, но я нашла силы подойти поближе и наклонилась, заглядывая ему в лицо.

– Сударь, вам нездоровится?

Его вырвало. Желчь забрызгала брусчатку и подол моей юбки, но я была абсолютно привычна что к зрелищу, что к запаху, что к звуку рвоты, так что даже не поморщилась. Вместо этого я наклонилась еще ниже, пытаясь разглядеть в темноте лицо несчастного.

– Сударь, прошу вас, – не отставала я. – Вам нездоровится. Я не целительница, но могу позвать сестру, и…

Он вытер рот тыльной стороной ладони и поднял глаза. Свет из окон обрисовал форму его скул, и я замерла, как испуганный кролик, обнаружив, что смотрю в дымчато-синие глаза Севастьяна Резкина.