Граф поневоле (СИ) - Ларин Павел - Страница 11

Мою теорию подтверждал старый шрам. Он тянулся через всё графское лицо, отчего казалось, что оно у Петра Николаевича сильно недовольное. Того и гляди начнёт плеваться приказами во все стороны. Такие шрамы на дуэлях не получают.

Я осторожно прикрыл за собой дверь, сделал несколько шагов вперёд, остановился напротив стола, размышляя, сесть на табурет или тактично постоять. В любом случае растягивать беседу не собираюсь. Поприветствую батю, узнаю, что стряслось, и пойду требовать баню. Ужин тоже не помешает. Похмелье отступило, ему на смену пришёл голод.

Граф поднял на меня взгляд. Медленно осмотрел с головы до ног, поморщился. Губы скривились.

— Прибыл, — проговорил Пётр Николаевич таким тоном, будто вообще не рассчитывал на появление единственного наследника. — Я письмо послал двадцать восемь дней назад. «Немедля», писал. Ты, стало быть, понимаешь слово «немедля» вот так?

Граф снова окинул меня ледяным взглядом.

— Или ты его вовсе читать не изволил? Занят был. Картами да девками.

Ну ясно. Крепкие семейные объятия и слезы радости отменяются. С папенькой меня явно ждут серьёзные проблемы.

Минут пятнадцать я стоял и слушал подробный список Аркашкиных подвигов. Граф перечислял их с каким-то извращённым, отчаянным удовольствием. Будто пытался отодрать корочку с только что зажившей раны, когда знаешь, что будет больно и кровь, но она, сволочь, так чешется, аж невмоготу.

Оказалось, чёртов графёнок расстарался на славу. И, что характерно, обо всём этом батюшке любезно отписали «добрые люди». На столе перед графом лежала пухлая стопка бумаг, и по тому, как он время от времени тыкал в неё пальцем, я понял — источник его осведомлённости именно там.

— Полковой командир!

Пётр Николаевич схватил одну из бумажек, тряхнул ею в воздухе. Судя по выражению лица, с гораздо большим удовольствием он бы засунул её сыночку в глотку. Сдерживало Петра Николаевича…

Хотя, чёрт его знает, что сдерживало. Он не похож на человека с тонкой душевной организацией, которому претит рукоприкладство. Уверен, графу до одури хотелось схватить нерадивого наследника за шиворот и хорошенько надавать лещей. Однако очень надеюсь, что до такого не дойдёт. Не хотелось бы драться с пожилым человеком. Даже с очень бодрым пожилым человеком.

Ох и сплетня у нас выйдет. Граф Вельяминов и его наследник сошлись в рукопашной… Высший свет оценит, думаю. Правда после такого от меня вообще все отвернутся. Но с другой стороны, чего уж скромничать, Аркашка и без того вряд ли самый популярный дворянин в обществе. Только если как пример того, как не надо себя вести.

— Он счёл нужным уведомить меня письмом. Лично, — продолжал плеваться слюной праведного гнева Пётр Николаевич. — Старый мой сослуживец, между прочим, вместе под Бородино стояли. И теперь этот человек вынужден писать мне, что юнкер Вельяминов в полку не появляется. Числится — а не служит. Ты понимаешь, каково мне было это читать?

Я молчал. Пока. Просто смотрел на папулю и впитывал каждое слово, которое он говорил.

— Долги, — продолжал Вельяминов-старший, его голос становился всё громче, гнев набирал обороты. — Портному. Каретнику. Ростовщику какому-то, прости господи. Как, Аркадий? У ростовщика наоборот берут, чтобы долги закрыть, а ты и ему должен оказался! Карточные, — тут он взял ещё одну бумагу, поднёс к свече и начал зачитывать вслух. — Восемь тысяч только штабс-ротмистру Печерину. Проигрался в штос и не отдал. Долг чести, Аркадий! Если дворянин не платит по карточному долгу — это уже не дворянин, это скотина какая-то. Все играют, и я по молодости баловался. Но проиграться и на две недели сказаться смертельно больным!

Вельяминов-старший развёл руки в стороны, покачал головой.

— Об этом теперь говорят все, кому не лень. В гостиных. Смакуют. А главное — сумма. Восемь тысяч! Ты что, дурень, вообще играть не умеешь? На кой чёрт тогда полез?

Граф в сердцах бросил бумагу на стол.

Я продолжал молча пялиться на него. Не потому что боялся. Хотя, надо признать, злой Пётр Николаевич выглядел достаточно устрашающе. Его брови воинственно вздыбились, а лицо шло красными пятнами. Особенно устрашала перспектива, как бы папенька не скончался от сердечного удара.

Реальная причина моего молчания была в другом.

Я понятия не имел, что натворило это тело до нашего с ним воссоединения. Только в общих чертах, из Сенькиных стенаний. Ни единого воспоминания самого Аркашки не осталось, чистый лист. Стоит мне открыть рот и что-нибудь ляпнуть невпопад — начну оправдываться в том, чего не делал, или отрицать то, что было при свидетелях, — и всё, спалюсь. Следом придётся говорить о потере памяти. А нам такое не надо.

Есть ощущение, что граф никаких врачей звать не будет, скорее отправит сына куда-нибудь в больничку для душевнобольных. Или просто придушит. Сильно он зол.

Поэтому я делал то, чему научился в прошлой жизни, когда занимался спасением предприятий, утопающих в кредитных долгах, — собирал информацию, слушал. Давал Петру Николаевичу возможность выговориться.

Человек в гневе выкладывает всё: и то, что хотел сказать, и то, что не собирался. Здесь схема простая — молчи, кивай, запоминай. К концу монолога ты будешь знать о его позиции больше, чем он сам.

Из криков графа, как из мутной воды, я вылавливал крупицы полезного. Факты, имена, события и суммы, которые, надо сказать, были неприятные.

Помимо денежных проблем имелись и другие. Например, Аркашка чуть не вляпался в дуэль с каким-то корнетом из-за актрисы.

Господи, и как она только на этого кретина повелась… Хотя морда-то у него смазливая. У меня. Теперь у меня.

Потом граф помянул мать, которая на том свете переворачивается от «успехов» своего сыночка. Причём помянул коротко, но будто через силу. Я заметил, как у папеньки в этот момент дернулся уголок губ. Говорить о графине ему явно было больно.

Отметил себе в голове — про родительницу надо уточнить, давно ли померла и при каких обстоятельствах. Чтобы в самый неудобный момент снова не стоять идиотом и не хлопать глазами.

В общем, все что выкрикивал Вельяминов-старший, я выстраивал в список, который можно будет использовать для дальнейшей жизни.

А потом граф выдал кое-что особенно интересное. И, пожалуй, настораживающее.

— Я продал последнее, чтобы покрыть твои столичные забавы, — сказал он весомо. — Лес продал. Мельницу заложил. Дом в Туле ушёл с молотка ещё зимой. А теперь… — Пётр Николаевич осёкся, поджал губы. — Теперь и имение на грани. Из-за тебя, щенок. Ты пустил по ветру то, что твой дед и твой отец кровью выслуживали.

Мои брови сами собой поползли вверх от удивления.

Я слишком долго занимался чужими разорениями, чтобы не почувствовать фальшь. Аркашка, конечно, за полгода успел делов наворотить, не вопрос. Однако либо у папеньки проблемы с математикой, либо он что-то не договаривает.

Ну, пусть даже, со всеми петербургскими забавами, сынок-кретин потратил тысяч тридцать пять. Для молодого повесы и это сильно до хрена. Пока граф перечислял долги, я смог выстроить в голове относительно понятную систему денежного эквивалента в этом времени, поэтому какое-то представление уже мог составить. Но имение с землёй, с деревней — это сотни тысяч. Несопоставимые величины. Как если бы человек уверял, что спустил трёхэтажный особняк, играя в автоматы на мелочь. Теоретически возможно, но времени уйдет немало.

Значит, дело не в Аркашке.

Настоящую причину граф либо не знает, либо — и это больше похоже на правду — не хочет признавать, а потому валит на сынка. Я такое видел сотни раз. У любой конторы, идущей ко дну, всегда находится свой «Аркашка». Сотрудник, бухгалтер, партнер, сват или брат — кто угодно. Человек, на которого можно списать то, что руководство натворило без посторонней помощи. «Аркашка» удобен тем, что не спорит. Обычно потому, что уже уволен.

Конкретно в нашем случае, так понимаю, граф просто решил косяками сыны прикрыть свои.