Системный Рыбак 17 (СИ) - "Ленивая Панда" - Страница 1

Незнакомец остановился в двух шагах от меня.

— Господин Винтерскай. — Он поклонился по этикету для человека без титула, но при деньгах. — Тобиас Рикке, поверенный дома Клейн. Примите моё искреннее сочувствие. И передайте его господину Дайлу, когда он будет в состоянии его принять.

В его словах звучало неподдельное сочувствие. Вот что было противнее всего. Голос шёл без запинки, взгляд держался на мне, пальцы лежали на полях шляпы. Приди сюда сейчас дознаватель Ринн со своей папочкой, она записала бы всё дословно и не нашла бы в протоколе записи его слов ничего, кроме сочувствия соседа.

— Благодарю, — сказал я.

— Дом Клейн скорбит вместе с городом. — Рикке повернулся к огню и вздохнул. — Знаете, что меня всегда огорчало в моём ремесле? Закон прекрасно защищает имена. Титулы, гербы, ученические знаки. Ваш медальон, к примеру.

Он задержал взгляд на фениксе с семью перьями у меня на груди.

— Ни один суд, ни одна гильдия, ни один дом в здравом уме не тронут человека, который его носит. Ваша жизнь и ваше положение защищены лучше, чем у половины советников города.

Рикке выждал пару секунд.

— А вот дома друзей закон защищает куда хуже. — Рикке свёл брови. — Частное строение. Пересохшие за лето балки. Старая проводка духовных ламп. Медальон тут бессилен, и это огорчает меня как юриста. Господин Дайл страховался?

— Нет.

— Жаль. Очень жаль. Я бы на вашем месте пересмотрел договоры по остальным объектам. Ресторан, пивоварня, склады. Пока есть время.

Пока есть время.

Он сказал это вежливо, с заботой и прямо в глаза. Мне давно не было настолько спокойно.

Когда орут и машут руками, ты злишься. Когда с тобой разговаривают вот так, злиться перестаёшь совсем. Злость мешает думать, а выяснить предстояло многое: сколько у них людей, где мастерские, кто возит, кому платят, где узкое место. Ярость подождёт.

— Господин Рикке, — сказал я громко.

Достаточно громко, чтобы слышала половина улицы. Люди у ограды перестали передавать вёдра.

— Обвинять я никого не буду. У меня нет доказательств, а без них обвиняют только дураки и покойники. Поэтому скажу при всех одну вещь, чтобы потом никто не удивлялся. За это заплатят. Все, кто приложил руку, каждый по своей доле, до последнего медяка. Я всю жизнь плачу по счетам сам и выставляю их другим.

Рикке улыбнулся и поправил перчатку. Моя угроза его позабавила.

— Похвальная твёрдость, — сказал он и надел шляпу. — Всего доброго. Семье Дайл моё почтение.

Он развернулся и пошёл прочь. Слуга поспешил следом с табуретом, который ему так и не понадобился.

Рикке уходил через толпу, а в голове у меня кружили мысли.

Дом сгорел за час. Состав закладывали заранее, по всему периметру, снизу под плинтус, как говорил Бертольд. Значит, внутри кто-то побывал. Значит, состав где-то купили или сварили. А всё, что варят и продают, оставляет след: расписка, опись, возчик, накладная. Огонь можно сделать бесследным. Бухгалтерию — никогда.

Огонь за спиной осел и через несколько минут погас сам. Просто доел всё, до чего дотянулся, и выгорел до дна вместе со всеми уликами, которые могли бы остаться на пепелище.

Работа мастера. Сволочи, но мастера.

Дальше я работал. В такие моменты во мне включался шеф на вечерней раздаче: говори коротко, назначай ответственного, ставь срок.

— Освальд, вези семью на доки. Конторская часть, верхние комнаты: там тепло и есть печь. Бабушку в дальнюю, с окном на реку, она любит воду.

— Слушаюсь, господин Винтерскай.

— Бертольда в лекарскую палату, потом туда же. Он завтра попробует встать к плите — ты его не пустишь.

— Разумеется, не пущу, — отозвался Освальд с достоинством человека, который уже мысленно запер кухню на засов.

— Морган. Завтра в девять доклад по страховкам и договорам. Что можно застраховать — страхуем. Что нельзя — охраняем.

— Записал, — сказал Морган.

Голос у него сел, зато фраза вышла привычная, и ему явно стало немного легче.

Каталина приехала к вечеру и минут сорок ползала по остывающему пепелищу с ножом и склянками. Выбралась перемазанная сажей по локоть и очень довольная, что для неё было странным сочетанием.

— Спёкшийся грунт под фундаментом, — сказала она, тряхнув склянкой. — Состав сожрал сам себя, но грунт под ним схватился коркой. Внутри кое-что осталось. Через два дня назову основу и кто это мог сделать. Полный разбор займёт неделю.

— Даю девять дней.

— Значит, девять. — Она посмотрела на меня искоса. — Ты слишком спокойный. Мне это не нравится.

— Мне тоже, — пожал я плечами. — Но месть блюдо которое подают холодным и на трезвую голову.

Последним я нашёл Адриана Лирмонта.

Он приехал ещё днём, привёз двадцать человек и с тех пор молча таскал вёдра вместе со всеми, что для наследника дома Лирмонт вообще-то не по чину. Я отвёл его к воротам и вложил ему в руку конверт с оттиском переплетённых змей.

— Не вскрывать, — сказал я. — Ни завтра, ни через неделю. Я передам, когда надо будет это сделать. Услышишь — вскрываешь и делаешь всё, что написано.

Адриан посмотрел на конверт. Потом на меня.

Обычно он в таких случаях орёт «Ше-е-еф!» и хохочет на весь квартал.

Сейчас он молча сунул конверт за пазуху и застегнул куртку на все пуговицы.

Следующие восемь дней прошли тихо.

Тихо в том смысле, что никто больше ничего не поджёг. По остальным фронтам нас прижали всерьёз. Сорвалась поставка льда, перекупили сразу троих возчиков, управа прислала проверку мер и весов, а по рынку опять пополз слушок про рыбу с душком.

Лёд заменили ящики с морозильным составом Каталины, и вышло дешевле. Возчиков заменил Визирь, который взял доставку на верхний ярус с оплатой рыбой. Заодно он привёл нескольких взрослых орлов из соседних гнёзд; после недолгого торга мыслями-образами мы договорились ещё об одном ночном вылете всем звеном. Оплата, разумеется, тоже рыбой. Проверяющим я устроил обед на восемь персон. Немолодой чиновник полдня рассказывал со слезой про уху, которую варила его мать. Про рыбу с душком в городе больше не говорили.

Клейны молчали. Рикке нигде не появлялся. Дом Клейн соблюдал траур столько, сколько требовали приличия.

Пепелище я выкупил у Дайлов на пятый день. Именно выкупил, по оценке городского землемера. Морган спорил два часа, а Майя закончила спор одной фразой: «Морган, мальчик хочет заплатить. Возьми, иначе он всю ночь спать не будет». Артель Тибора вышла на площадку на седьмой день. Я собирался поставить там дом, в который Дайлы въедут и забудут, что когда-то лишились прежнего.

По ночам я работал с рогами.

Восемь пар рогов Железного Оленя Адриан за три дня собрал по звероводческим хозяйствам региона. Каждый комплект — два шага в размахе, десяток отростков на каждом роге. Багровая неоновая краска в три слоя. Слизь строительной улитки в горшках под мокрой тряпкой: она схватывает сразу, зато дозревает полсуток, и это надо было учесть в графике. Возился я с ними по ночам в дальнем ангаре, потому что днём такую мастерскую людям лучше не показывать.

Сроки до пробуждения родословной я тоже держал в голове. У меня оставалось меньше восемнадцати дней, и огонь под кожей поднимался каждую неделю всё злее и злее. До конца обещанного демонам двухнедельного срока оставалось пять дней. Багрот сказал: «Две недели, не больше», — и я почему-то был уверен, что тысячелетний командир легиона умеет считать не хуже меня.

Значит, тянуть некуда. Оставалось найти ночь, когда в сквере не будет ни людей, ни стражи.

Утром девятого дня в контору принесли записку из Академии.

Элиза прочитала её у окна. Плечи у неё застыли. Новость поганая. Она сложила листок вчетверо и убрала в папку, к накладным.

— Что там?

— Ничего важного. По орехам за эту неделю собрали четыре бочонка первого сорта, два второго. Ортвин пишет…