Королевская кровь 14. Часть 2 (СИ) - Котова Ирина Владимировна - Страница 59

Ровент чуть помрачнел.

— Не из-за короля я пришел, Свенсен. Сам хочу примирения. Не хочу дальше гневить богиню.

Людьина на руках у Тарьи вертелась юлой, потявкивала. Жена успокаивающе заворчала, и ребенок недовольно затих.

— Ты не предупредил, не обговорил встречу заранее. Так тороплив, что это даже оскорбительно, — все же высказался Хиль.

И Ровент должен бы был вспылить на это, а может и в драку кинуться, но он тяжело спросил:

Мне уехать и в другой раз приехать?

Свенсен снова почувствовал на локте мягкое прикосновение Тарьи. И, выдохнув, покачал головой.

— Нет, но отчего такая спешка? Вернулся бы с фронта, сделали бы все честь по чести, перед королем, чтобы он свидетелем был и видел, что не враждуем больше.

— Тяжело мне, — неохотно ответил Ровент. — Думаю, может, хоть так легче станет.

Хиль все колебался, но Тарья сжала руку. И он сказал:

— Хорошо, Ольрен Ровент. Согласен забыть я обиду, нанесенную тобой, если жена моя тебя простит.

Ровент поклонился Тарье.

— Простишь ли ты меня, Тарья Свенсен?

— Я знала, что мой муж придумает, как меня спасти, — высокомерно ответила его жена. — Ты не смог меня обидеть, Ольрен Ровент. Я не держу на тебя зла и согласна принять виру.

— Благодарю, — ответил Ровент, и только Хозяин Лесов знает, что за мысли были в этот момент в его голове. Он вновь повернулся к Свенсену. — Я обещаю, что ни я, ни кто другой из моего клана никогда не причинит твоей семье вреда. И клянусь, что если будет нужна помощь тебе, ты можешь позвать меня на помощь, и я приду.

— И я даю взаимную клятву. Если понадобится тебе помощь, я приду, и никогда не нанесу твоей семье вреда.

Тарья поднесла им обоим хлеб, и они разломили его и каждый съел от своего куска, поднесла кувшин с молоком — и они выпили его. А затем Ровент позвал своих помощников, и они принесли виру. Золотую и серебряную утварь, ткань и оружие, украшения и камни.

— А это, — сказал Ровент, принимая из рук помощника папку с документами, — за испорченный дом. Дарственная на поместье из моего линда, которое переходит к вам без вассалитета, и на серебряный рудник рядом. Достаточна ли вира, Свенсен?

По правде сказать, вира была избыточна настолько, словно Ровент решил заодно за все прошлые грехи расплатиться.

— Достаточна, — кивнул Свенсен. — Не враг ты мне больше, Ольрен Ровент. А сейчас прошу за стол.

Когда Ровент вернулся в Блакорию, он снова обратился к Майлзу. Теперь уже с просьбой отпустить его и берманов из его подразделения к Медвежьим горам — туда, где иномиряне двигались по долинам в сторону Бермонта и скоро могли пересечь границу и атаковать уже бермонтские поселения. Майлз, словно что-то подозревая, дал ответ только через сутки. Разрешил, но приказал не лезть на рожон: скорые холода и голод должны были иномирян уничтожить скорее, чем противник.

Что же.

Ольрен Ровент никогда не думал, что будет дуреть от отказа женщины так же, как когда был двадцатилетним медведем, впервые вызвавшим на бой другого бермана. Ничего ему не было больше мило на свете — и он вновь уходил в ночные вылазки, но теперь уже прорежая врагов, он бросался с оружием вперед в боях, а когда заканчивались патроны — рвал врага в медвежьем обличье, кидался на охонгов и тха-охонгов.

С берманами, к его удивлению, пошли и несколько десятков людей, которым тоже надоело лениво занимать городки и деревни и ловить охонгов и стрекоз в лесах. Среди них был и Бернард Кембритч, который, похоже, что-то подозревал. И пусть прямых вопросов не задавал, но смотрел с беспокойством и будто взялся Ровента опекать. Это было бы смешно, если бы не настойчивость мальчишки — он звал его на завтрак, он предлагал сразиться в шахматы или потренировать кулачный бой: Ровент бы его вынес на раз, но берег, объяснял, как правильно бить и прикрываться с его легким весом.

Один раз все же вырвалось что-то горько-злое:

— Что ты прицепился ко мне? Иди к ней, она свободна!

На что юный Кембритч спокойно ответил:

— Мне не нужно ваше разрешение, барон, но это недостойно с вашей стороны. И не рычите, я вас не боюсь. Может, лучше расскажете, что случилось?

— Не твое дело, — рявкнул Ровент. И Кембритч, пожав плечами, ушел.

— Я в прошлом, — нехотя сказал линдмор через несколько дней, когда они вернулись с вылазки, — совершил то, что она не может простить в настоящем.

— Я должен бы радоваться этому, — задумчиво проговорил Кембритч, — но, видите ли, барон, для меня важнее всего счастье той, кого я люблю. И если она будет счастлива с вами, а со мной нет, то смысл мне настаивать?

— Травоядная дурацкая позиция, — проворчал Ровент, морщась. — Я бы тебе не уступил.

— Так сейчас и не надо, — усмехнулся юный Кембритч, за что на спарринге Ровент его хорошенько повалял по земле. Не всерьез, конечно, потому что за правду не наказывают.

— Я поговорю с ней, — тяжело сказал Кембритч в другой раз, после того, как на их отряд налетели всадники на стрекозах: их всех перебили, а разъярившийся Ровент еще десяток минут после окончания боя рвал издыхающую стрекозу, драл когтями ей крылья, ломал лапы. — А вам бы, барон, прийти в себя.

— Не вздумай, — прорычал Ровент, понимая, что мальчишка прав и его заносит все больше. Барон на стоянке отряда в ущелье был мрачен и нервен, и люди его его не трогали. А вот Кембритчу дурное благородство не позволяло прислушаться к голосу благоразумия, и он пришел к палатке командира вместе с котелком каши и двумя тарелками, потопал громко у входа и проговорил вполголоса:

— Я знаю, что вы меня слышите. Выходите ужинать. Не хватало еще, чтобы вы от голода кого-нибудь из нас съели.

— И я даже знаю, кто это будет, — проворчал Ровент, выползая из палатки. Сел рядом с юнцом на камень, взял тарелку и ложку.

Признаться, ему последнее время все больше хотелось находиться в медвежьем обличье и все меньше в человеческом. У медведей так сердце не болит, инстинкт заглушает.

— Может, пройдет время, и она смягчится? — подумал он вслух, и только осознав это, поморщился: и так уже юнец наверняка считает его нытиком и размазней.

Но тот серьезно качнул головой.

— Сама не смягчится. Характер не тот, упорная очень.

Ровент вздохнул — что-то, а тут Бернард был прав. А тот продолжал:

— Я рассказывал, как мы познакомились? Мы оказались на одном форте во время обороны Дармоншира, и нас обоих захватили в плен. Тха-нор иномирян знал, что в форте служит брат герцога, то есть я, и пытками пытался заставить тех, кого захватил, указать на меня. Чтобы вынудить брата сдаться. Я ранен был… Церсия меня спасти пыталась. Потом они ее… — Кембритч сглотнул, — раздели, к кресту привязали, били, хотели… да… а она ничего не сказала. Настоящий боец… да. Тогда-то я и… — он осекся, потому что Ровент невольно смял в руке жестяную тарелку, и вздохнул. И замолчал.

Они оба молчали. Ровент в этот момент, сгорая от тяжелой, злой ярости, думал о том, что как жаль, что его там не было. А еще — что, пожалуй, если не получится у него, то он пожелает юному Кембритчу удачи. Потому что пусть он еще молод и где-то наивен, душа у него сильная и яркая, и мужчина из него получится такой, что сам Ровент был бы горд иметь такого наследника.

С каждым днем берману было все тяжелее, он все проговаривал, продумывал слова, которые могли бы смягчить серенитку. На мага фон Съедентента, который осматривая его после небольшого ранения, с юморком спросил «вы, барон, в бой за новыми шрамами ходите?» Ровент нарычал и чуть не полоснул прорезавшимися когтями. Благо, блакориец с завидной реакцией его обездвижил, долечил и отчитал так, будто в него в этот момент вселился сварливый прадед Ровента.

— Вы неадекватны, барон, и я сейчас же доложу об этом командующему Майлзу, — сказал маг. — Вы должны сами понимать, не мальчик уже, что вам нужно с фронта уходить — у вас проблемы с самоконтролем и агрессией. Подставите своих или нарветесь на смерть. Я сейчас вас подуспокою, а вы подумайте. А вздумаете еще раз на меня кинуться — я вас препровожу прямо в камеры замка Вейн, чтобы вам там головушку подлечили.