Королевская кровь 14. Часть 2 (СИ) - Котова Ирина Владимировна - Страница 14

— Я — младшая ветвь, у нас принято, что младшие служат. В бизнес я не хотела, в искусство тоже. К ремеслам слабо приспособлена. Стреляю лучше, чем вышиваю, поэтому и пошла в военную академию, — и она покосилась на него. — Говорят, у ваших женщин считается позором не уметь шить?

— Да, женщина должна уметь все, — согласился он. — Моя покойная супруга и бухгалтерию замка вела, и вязала, и пиры готовила. Не сама, конечно, повара готовили, а она могла, чтобы мне угодить, что-то особенное сделать.

— А что мужчина должен уметь? — спросила она с едва заметной иронией.

— Защитить свою женщину, своих детей, своих людей и свою землю, Церсия, — серьезно ответил он. — Сделать так, чтобы они не голодали и не боялись ничего.

— А если женщина сама себя может защитить? И дом, и детей, и землю… я слышала, ваши женщины тоже оборачиваются, значит, не должны быть сильно слабее, чем вы. Но сюда воевать пришли одни мужчины. Значит, слабость ваших женщин — это просто привычка?

— Традиция, — сказал он неохотно. — Так положено нашими предками, хоть королева у нас сейчас традицию и пытается сдвинуть… Ты, верно, смотришь на наши порядки с непониманием. Но и я смотрю на твои традиции с удивлением: мы Матушку тоже почитаем, но не понимаем, как случилось, что на целом острове не нашлось достаточно сильных мужчин для того, чтобы вашим женщинам не приходилось самим себя защищать.

— Все проще, — пришлось отодвинуть ветку дерева, и он перехватил, придержал, пока она пройдет. — У кого сила, тот и у власти, медведь. В нас сила богини, и женщины сильнее мужчин при равных долях божественной крови в жилах. Так от нее пошло. Будь у нас мужчины, как везде, сильнее, и у нас женщины в зависимости и подчинении бы были. У вас защита быстро превращается в право владения, как я погляжу.

Мелькнула впереди темная гладь озерца — и они вышли на его берег. Лариди с наслаждением втянула носом влажный воздух — и краем глаза увидела, как жадно смотрит на нее берман.

Сумерки сгущались, и лес обступал и их, и озеро.

— Хочешь, искупаемся вместе? — спросил он серьезно. И пальцами едва заметно прикоснулся к ее пальцам. Большего он себе не позволял, но эти касания вызывали в нем эйфорию, которую серенитка ощущала как золотистую вспышку тепла от его тела.

Лариди пожала плечами. Наготы серенитки не стеснялись, да и он ее видел во время ранения — чего там скрывать.

— Я не могу запретить тебе плавать, — сказала она, расстегивая китель.

К чести его он не стал пялиться, как юнец, а просто сбросил гъёлхт на мхи и забежал в воду, нырнул, вынырнул, весело отфыркиваясь. На него было приятно смотреть и спереди, и сзади. И касаться наверняка будет приятно.

К нему откуда-то сверху скакнул пес тер-сели, барон захохотал, обхватил его поперек тела — и они некоторое время барахтались там, то ли борясь, то ли балуясь. Берман что-то сказал духу и тот, недовольно рявкнув, куда-то занырнул, да и не вынырнул. А Ровент, повернувшись к берегу, смотрел, как Лариди заходит в озерцо.

Стихия Матушки сразу хлынула в тело. Пальцы ступали по мягкому илу вместе с скользкими листьями, вода была теплой, парной, но после дневной жары освежала. Серенитка вошла по пояс и поплыла — быстро, уверенно, — нырнула, проплыла в толще воды мимо белеющего Ровента, вынырнула на середине озера.

Барон не двигался с места — смотрел, как она плавает. Затем нагнал ее, и они долго плавали молча — она была благодарна за эту тишину, потому что слова нарушили бы единение со стихией.

Вышел он первый, обтерся гъёлхтом. Надел его и сел спиной к дереву. Пес тер-сели сидел вдалеке на дорожке, ждал их.

Через несколько минут вышла и Лариди, обтерлась ладонями, стала одеваться. Ровент, оглянувшись на нее, когда она выходила, тут же отвернулся. Потому что желание от него рвануло такое, что и у нее губы пересохли.

А силен он все-таки себя сдерживать. Не зря, выходит, говорят, что берманов с малых лет самоконтролю учат, и жестко учат?

— Присох я к тебе, — заговорил он, не оглядываясь. — Да сама все понимаешь. Дурак дураком с тобой становлюсь, язык корявый. Как будто пятнадцать мне. Ты вроде и не гонишь, но и не привечаешь. Строгая. А я все равно хожу сюда, ничего с собой сделать не могу. Так-то характер у меня поганый. Гневливый я, нарычать могу, а сейчас теленком себя ощущаю. Хоть что прикажи, сделаю. Хочу тебя, сил нет. Женой тебя хочу. И чтоб детей мне родила еще пятерых. Хорошие у нас дети будут, сильные, от двух богов-то.

Она оделась, не отвечая, пошла к нему. Встала напротив. Берман поднял голову, осмотрел ее.

— В шелках бы и золоте у меня ходила бы, — проговорил он. — Хозяйкой в моем замке.

Лариди помолчала. Ей непривычно тесно в груди было от этих слов. Но могли ли они с этим медведем, выросшие в диаметрально разных мирах, построить что-то общее?

— У меня есть шелка и золото, — ответила она. — Я привыкла приказывать. И ты привык приказывать. Пойдешь ко мне на Маль-Серену мужем, медведь?

Он него пахнуло яростью и гордыней.

— Это твое условие? — спросил он тяжело, глядя снизу.

— Ты смог бы без гор Бермонта, дающих тебе силу? — Лариди смотрела на него внимательно. — Так и я не могу без своего моря.

— У нас есть телепорты, Церсия. Это можно будет решить.

— А с тем, кто кому хозяин в доме, как решим? — снова вернулась она к больному.

Он бесился, но смирял себя, давил — чувствовала она его желание обуздать ее, заставить подчиниться. Но и восхищение было там, и желание полыхало еще ярче.

— Можно поделить. Будет то, где мое слово будет решающим. Будет то, где твое.

— На кухне и в уборке? — спросила она с насмешкой.

— А ты наоборот хочешь? — усмехнулся он в ответ. — Как у вас принято?

Лариди покачала головой. Слишком далеки их миры, слишком.

— Иди к своим бойцам, медведь, — велела она.

Он поднялся. Подошел ближе, почти вплотную. Склонился — и тяжело вдохнул ее запах, почти коснувшись щеки губами. Желание его снова плеснуло во все стороны тяжелой волной — и Церсия схватила Ровента за шею, предупреждая, что далеко заходит.

Рука ее, сильная, на теле его казалась маленькой.

— У нас не касаются женщин без их дозволения, — предупредила она.

— Ты же меня сейчас коснулась без моего дозволения? — усмехнулся он. — Или то, что дозволено тебе, мне нельзя? — Ровент взял ее за руку, удерживающую его, отнял от шеи, усмехнулся, и, развернув, склонившись, с неожиданной для такого зверя трепетностью поцеловал в ладонь.

— Говорят, те из вас, у кого много крови богини в жилах, могут ощущать эмоции, — проговорил он. — Разве ты не чувствуешь, что я честен с тобой?

— Чувствую, — ответила серенитка, не забирая руку.

— У нас, берманов, нет такой возможности. Но зато есть нюх, — и он снова вдохнул воздух у ее ладони. — И он говорит мне, что я все еще волную тебя, женщина. Даже сильнее, чем прежде.

— Желание еще не любовь, — проговорила она спокойно.

— Но и не равнодушие, — усмехнулся он и медленно провел губами по ладони, щекоча еще влажной бородой. Поднял на нее глаза. — Хотела бы ты лечь со мной сейчас на эти мхи, Церсия? У тебя были мужчины, я чую, но раз никто не разжег тебя, это сделаю я.

— Ты забываешься, — холодно отчеканила она. И отняла ладонь.

Он вновь втянул носом воздух и покаянно качнул головой.

— Говорю же, совсем дурак с тобой становлюсь. А ты меня не прогоняешь. Почему, Церсия?

— Я слушаю тебя и слушаю себя, — ответила она честно, глядя в темные провалы его глаз. — И не знаю пока, что сказать тебе в ответ.

Он смотрел внимательно и жадно. Лариди подняла руку и коснулась его лица — и зверь прикрыл глаза. Желание его звенело пряностью, сладостью, горечью и жаром. И удовольствие растекалось от него медом.

— Мы не знаем друг друга, — говорила она, а сама скользила пальцами ниже — по шее к плечу, покрытому короткой порослью. — Что мы можем понять здесь, в редкие встречи? Может, я бью своих домочадцев, или ты бьешь детей. — Он мотнул головой, да и сама она понимала, что такому, как он, нужен добрый бой, а не измывательство над слабыми. — Или есть у нас в прошлом что-то, что для другого неприемлемо? Не ты ли, — она взглянула ему в глаза, — возглавлял мятеж против своего короля?