Девочка моя (СИ) - Резник Юлия - Страница 13

В какой-то момент я ловлю себя на том, что слишком много думаю. А думать сейчас нельзя. Потому что стоит начать, и весь настрой скоротать этот вечер вот так пропадет.

— Иди сюда, — хрипло просит Миша.

Словно я куда-то собираюсь уйти. Словно между нами до сих пор существуют какие-то расстояния. Я невольно улыбаюсь. Столько лет прошло, а некоторые вещи не меняются. Например, его голос. Или этот его взгляд, от которого когда-то у меня подкашивались колени. Сейчас все иначе. Спокойнее. Тише. Взрослее. Но все так же нужно.

Миша касается губами моего виска. Потом лба. Прижимает к себе так крепко, будто боится, что я исчезну. Я закрываю глаза. Перестаю сопротивляться мыслям.

За окном постепенно темнеет. Кровь шумит в ушах. А потом и эти звуки исчезают. Растворяются. Остаются где-то очень далеко.

Просыпаюсь я уже глубокой ночью. Несколько секунд лежу неподвижно, не понимая, почему подхватилась, если в комнате хоть глаз выколи — и по всему вставать рано. А потом чувствую тяжесть чужой руки на талии. Ровное дыхание рядом. И все вспоминается…

Гуськов безмятежно спит. Как человек, которому больше не о чем тревожиться. Часы на телефоне показывают половину третьего. Но сна ни в одном глазу — слишком рано мы отрубились. Я выспалась. Тихонько выбираюсь из постели и подхожу к окну.

Никогда не спящий город все же уснул. Подсветку на домах выключили. Обычная ночь. Такая же, как тысячи других.

Прислушиваюсь к себе. Внутри у меня нет ни облегчения, ни счастья. Но и сожаления тоже нет.

Странно. Я думала, обязательно будет. Неловкость. Вина. Раскаяние. Что-нибудь. Но внутри только усталость. И тихая печаль. Как будто я очень долго искала дорогу домой, а когда нашла, обнаружила, что от дома ничего не осталось.

Позади шелестит одеяло. Миша что-то сонно бормочет и приоткрывает глаза.

— Инга?

— Спи.

— А ты чего не спишь?

— Не знаю.

Чертыхнувшись, Гуськов садится на кровати и проводит ладонью по лицу, стряхивая обрывки сна.

— Только не говори, что жалеешь… — Миша невесело усмехается. Я поворачиваюсь к нему лицом и включаю ночник, чтобы мы могли видеть друг друга.

— Нет, конечно.

И это чистая правда. Да, сегодняшний вечер ничего не исправил. Но ведь я на это и не рассчитывала. Он и так дал мне максимум того, что мог. Он дал передышку и утешение.

На самом деле до того, как в моей жизни появилась Катя, я была уверена, что пережила потерю ребенка. Все изменило как раз появление этой девочки…

— То есть не жалеешь? И не станешь меня упрекать тем, что я воспользовался…

— Чем? — смеюсь.

— Твоим уязвимым положением, — хмыкает Гуськов.

— Тогда уж это я воспользовалась.

— Чем? — приходит Мишкин черед удивляться.

— Твоей доступностью! — морщу нос и шутливо тычу бывшего мужа под ребра.

— Это я доступный?! — возмущается задетый в лучших чувствах Гуськов.

— Нет? А что это было тогда?

— Я соскучился! И вообще. С этого момента я доступен лишь для тебя!

— Эй… Ты не спеши раскидываться обещаниями. Куда нам торопиться?

— Значит, все-таки жалеешь…

— Да нет же! Просто я и правда не понимаю, куда гнать коней. Пусть все идет, как идет. А там время покажет.

Инга

Просыпаюсь я не от будильника. А от запаха кофе. Настолько крепкого, что его аромат смог бы поднять меня даже мертвую.

Некоторое время лежу с закрытыми глазами, пытаясь понять, который час и почему мне так хорошо. Потом открываю глаза, вижу Гуськова и… вспоминаю. Становится чуть-чуть неловко.

Миша стоит возле кровати полностью одетый. Белая рубашка. Темно-синий пиджак перекинут через руку. Волосы еще влажные после душа. В руках та самая кружка.

Я приподнимаюсь на локтях.

— Который час?

— Восьмой.

— Господи. Еще спать и спать, — я демонстративно потягиваюсь, деликатно прикрыв голую грудь одеялом. И лишь после протягиваю руку за кружкой. Гуськов не отдает.

— Это мой.

Разочарованно стону:

— Так всегда! А мог бы и меня побаловать.

— Да шучу я. На… А ты, значит, правда теперь до обеда харю плющишь?

— Нет, — снова зеваю. — Максимум часов до десяти. А что?

— Да ничего. Просто интересно узнавать тебя новую, — усмехается Миша, усаживаясь задницей на тумбочку. А я подвисаю, думая о том, что переспела с ним ровно по противоположной причине. То есть… Чтобы вспомнить, какой я была раньше. Еще до того, как жизнь сломала меня о колено.

— Осторожно. Она хлипкая, — сиплю, кивнув на тумбочку. Гуськов встает. Я делаю первый глоток и чуть не давлюсь, потому что мой кофе сладкий. Когда-то я действительно пила только такой. Потом перестала. Почему? Не знаю… Как-то само собой вышло.

Миша замечает выражение моего лица.

— Не понравился?

— Понравился.

— Врешь.

Я опускаю взгляд в кружку. В черной поверхности кофе дрожит солнечный блик.

— Просто я давно не пила сладкого.

— Вот как? Мне многое о тебе предстоит узнать.

— Это тебя пугает?

— Нисколько. — Миша косится на часы, хлопает себя по ляжкам. — Так, я побегу… Мне еще домой надо заскочить переодеться.

— Бедный, — вздыхаю я, сползая по подушке.

— Бедный я бы был, если бы спал до обеда, — отбивает подачу Гуськов.

— Ой, все... Иди уже, — смеюсь я. Он тоже улыбается, и вдруг становится легко-легко. Будто между нами не было развода. Будто не было всех этих лет. Будто вчерашний вечер действительно что-то да значит.

Но ведь нет. И я сникаю…

Миша наклоняется, целует меня в макушку и направляется к двери.

Уже в коридоре оборачивается:

— Сегодня увидимся?

Растерянно пожимаю плечами. Мне почему-то сложно ответить на этот, казалось бы, довольно простой вопрос. Вот же он… Я на него смотрю. На мужчину, которого когда-то больше жизни любила. И не могу с точностью сказать, сохранилось ли хоть что-то от этого чувства. У меня. У него. Или мы просто увязли в прошлом — времени, когда были действительно счастливы?

— Созвонимся, — выдавливаю из себя, наконец.

Гуськов кивает, просканировав меня пристальным, все подмечающим взглядом, но не торопясь ничего комментировать.

Через пару минут дверь за ним закрывается. В квартире снова становится тихо. Я устраиваюсь в кровати поудобнее и делаю еще один глоток кофе.

За окном начинается новый день. Просыпается город. Куда-то спешат люди. Гудят машины. Где-то лает собака. А в голове зудит вопрос — интересно, проснулась ли Катя? Как она себя чувствует? Чем завтракает? Какие у нее остались впечатления после вчерашнего дня? И какие планы на этот?

Ну, какого черта, а?! Я так надеялась, что выбью из себя эту дурь… А оно вон как. Не помогли ни ночь, проведенная с Гуськовым, ни наши разговоры.

Стоило остаться одной, и мысли о Кате снова полезли в голову. Вот как быть? Может, просто не стоит им сопротивляться, надеясь, что когда-то это все же забудется?

Телефон на тумбочке коротко вздрагивает. Я даже не смотрю, кто это. И так знаю — Миша. Если уж он проникает в жизнь, его мгновенно становится очень много — такой он человек. Когда любишь, кстати, это совершенно не напрягает. Но я ведь не уверена, что люблю!

Я все же открываю сообщение. И фыркаю, разглядывая селфи Гуськова.

«Ты не попросила меня отписаться, когда я доберусь, но вот! Жив-здоров».

Тон несколько обиженный. Он уже переоделся. Фото сделано в отражении зеркала в лифте. В одной руке кофе — в другой телефон. Влажные после душа волосы. И довольная физиономия.

«А еще прекрасно выглядишь», — резюмирую я, чтобы потешить Мишкино огромное эго. А как иначе? Он выглядит таким счастливым! Будто все, чего я ожидала от этой ночи, получил именно он! И что? Он счастлив. Настолько счастлив, что шлет селфи в восемь утра. Миша. Который терпеть не может фотографироваться.

Откинувшись на подушки, я прикрываю глаза. Вот черт. А ведь вчера мне казалось, что мы оба прекрасно понимаем, что происходит. Двое взрослых людей. Общее прошлое. Одна на двоих боль. Сложный вечер. Казалось, что тут можно додумать? А Гуськову, кажется, удалось. Не зря же, проснувшись утром, Миша первым делом подумал обо мне? А я — о Кате. Огромная разница, правда? Настолько большая, что теперь вообще непонятно, что с этим делать! Кажется, я сделала только хуже.